Бессмертная смерть

Наталья Казьмина, Планета Красота, № 7-8, 07.2005
1.
В прошлом театральном сезоне (увы, не ярком) сюжетов, тем не менее, хватало. Забавных, странных, счастливых. Печальных, бессовестных, возмутительных. Но так или иначе достойных анализа. И вряд ли кто будет спорить, что главным его драматургическим узлом стала «Смерть Тарелкина». Заключительная часть трилогии Сухово-Кобылина вернулась в афишу из забвения, как из ссылки. То ли предвестием реальных сюжетов, то ли эхом. Трижды, как прокричал петух. Сразу три московских театра сыграли эту пьесу («Et cetera», Театр Ермоловой, Центр драматургии и режиссуры А. Казанцева и М. Рощина; Малый театр свою премьеру отложил). Объяснить сие совпадение режиссерских интересов только случайностью трудно. Впрочем, и вдруг обострившимся социальным чувством русского театра это событие тоже не объяснишь. Чувство это, как почки у арестанта, давно отбито, и мается пока что на уровне, мягко говоря, спорных деклараций Михаила Угарова и Кирилла Серебренникова. Ни одну из показанных «Смертей», пожалуй, не квалифицировать, как «театр социального жеста», протест против «свинцовых мерзостей жизни». Будь это так, театры скорее бы уж выбрали вторую часть трилогии, «Дело», ибо любому мало-мальски образованному российскому жителю, который следит за происходящим вокруг, легко уложить многие современные «дела» и скандалы (и в политике, и в культуре) в схему вечного классического сюжета. Сюжет, что называется, стал бродячим, оставаясь при этом очень русским. Но театры выбрали последнюю часть трилогии, самую трагическую по сути и наименее реалистическую по форме, фарсовую. Трудную для воплощения, на сцене почти никогда не получавшуюся, — пьесу, чья небогатая сценическая история состоит, скорее, из полуудач (за исключением, может быть, спектаклей Вс.Мейерхольда и П.Фоменко), чем из шедевров. Тут впору искать иные побудительные мотивы.
Всех трех режиссеров (Оскараса Коршуноваса, Алексея Левинского и Алексея Казанцева), на мой взгляд, волновало не столько «чувство протеста», сколько идея самоидентификации (в случае с Коршуновасом — просто идентификации). Осознание бессмысленности «протеста», по-моему, и глушит сегодня гражданские чувства самых приличных людей театра. Зато невероятно возбуждает их желание в который раз взглянуть изнутри на национальный тип и характер, проанализировать пресловутую нашу ментальность, ту самую «загадочную русскую душу», которая уж два века подряд будоражит страну и волнует заморских славистов и политологов. Все повторяют русскую формулу «Воруют», но так никто и не понял, отчего она до сих пор прекрасно «работает»…

2.
Спектакль литовской постановочной группы (а вместе с Коршуновасом работали сценограф Юрате Паулекайте, художник по костюмам Сандра Страукайте и композитор Гинтарас Содейка) вышел с сильным литовским акцентом. Не обрусел он даже от того, что в нем сошлись в эффектном поединке два замечательных русских актера — Александр Калягин и Владимир Скворцов. Эту «Смерть» сыграли, я бы сказала, в духе Стивена Кинга. Режиссер прочитал пьесу явно впервые, и следы его растерянности перед литературным материалом и возросшего недоумения перед «странной страной Россией» сохранились в спектакле. Однако гордость не позволила модному профессионалу отступиться от заведомо обреченного дела и заставила его действовать типично по-русски, т.е. «на авось».
Режиссер декорировал эту «Смерть», как гроб цветами. Старику Сухово-Кобылину был придан товарный вид. В ум стянуто все, что молодой режиссер (1969 г.р.) когда-либо слышал не столько о России, сколько о «шестой части суши». В ход пошли не собственный опыт, чувства и книги, а мифы и публицистика только последних десятилетий. Этот очень смешной (вульгарно-социологический) подход к делу родил, как ни странно, совсем не смешной спектакль, хотя поводы посмеяться в «Смерти Тарелкина» есть. Нас попытались испугать, но нам не стало страшно. Несмотря даже на звук перемалываемых костей, которым начинается и заканчивается спектакль. Умозрительно сконструированный образ страны-монстра, страны-гулага вышел инфантильным, хотя и невероятно технологичным. Текст мало взволновал режиссера (может быть, в силу языкового барьера). Зато «картинки с выставки» вышли забавными: много талантливой мультипликации, проекции, театр теней, «угнетающая дух» музыка? Но в целом режиссерские усилия можно считать бессмысленными. В осадок выпал только ужас режиссера перед гиблой топью, каковой представилась ему сухово-кобылинская фантасмагория. Кто у кого (и что, и зачем) украл в этом «нелепом сюжете» он так и не понял. Пафоса автора совсем не постиг. А фабулу быстро исчерпал визуальным рядом. Правда, спектакль дал сильный побочный эффект: каждый зритель успел ощутить себя в шкуре Тарелкина, которого долго и нудно пытают. Спектакль одет в «арестантскую» робу: арестантский костюм на Тарелкине, в полоску задник-экран и сцена-подиум, на эти полоски то и дело проецируются, в них растворяются, сквозь них проступают лица протагонистов пьесы, Тарелкина и Варравина. От бесконечного мелькания этих полосок скоро так начинает рябить в глазах, что и ты, как Тарелкин, готов во всем признаться. Только бы дали напиться и отпустили восвояси.
И что с того, что Калягин играет блестяще, остроумно и вкусно. Мы и без Коршуноваса догадывались, что замечательный артист достоин участи лучшей, чем та, что имеет. А роль молодому Скворцову, лишь входящему в славу, режиссер просто испортил, лишив его блистательного актерского соло, заставив монолог Тарелкина над собственным гробом просто прочесть — сидя, без выражения, бормоча в микрофон. Спектакль Коршуноваса похож на янтарную брошку: медовый цвет, переливы-прожилочки, пузырьки воздуха — любо-дорого, а в янтарном меду — увязшая лапками мушка. Разглядывать, может, и станешь — носить не будешь. Это вам не брошка как пчелка от Чехова…

3.
Рядом со спектаклем Коршуноваса, сделанным «в рамках европейской режиссуры», как шутит нынче Юрий Любимов, спектакль Левинского выглядит очень скромным и очень русским — про свое и для своих. Левинский — вообще человек скромный, отдельный. Но, подозреваю, что мужественный (низкий болевой порог, высокое чувство собственного достоинства, «носить» и то, и это — почти трагическое для современного художника бремя). Эта «Смерть Тарелкина» как частный случай из общей практики, личная сноска к общему «делу», заметки на полях любимой пьесы. Звучит в стиле Довлатова, развивается в пространстве Ю. Погребничко, с которым творчески и душевно дружен Левинский. Интригу в первую минуту ясно и внятно излагает сам Тарелкин, заботясь о зрителе любого интеллектуального ценза. Андрей Калашников играет замечательно (пожалуй, это одна из лучших актерских работ сезона). Его Тарелкин тут — единственный герой. Умнее, хитрее, красноречивее Варравина. Наконец, талантливее и изворотливее. Эдакий современный и в то же время вечный, почти былинный типаж, человек, порешивший с горя жить по правилам, не им самим над собою признанным (с волками жить, по-волчьи выть), человек, оставшийся без выбора. От этого смысл его здрав, цинизм здоров, и никакого унижения в финале он не испытывает, прося у Варравина денег на разживу. Усмехнулись друг другу и разошлись, как в море корабли: может, еще и свидимся.
Историю про то, как вор у вора шапку украл, здесь излагают приемом «театр в театре». Несколько досок, поставленных ребром друг на друга, образуют грубое подобие вертепной ширмы. Зритель видит героев только до пояса, отчего сухово-кобылинская «стая волков, змей и зайцев», размахивающая руками, выглядит персонажами базарного балагана, петрушками. А вне балагана гудит будто вампиловская провинция. Вне балагана идет своя жизнь — другая. Лабает музыку дворовый оркестрик, и хор в знакомом тряпье (тужурочки, тельняшечки, кепочки) поет городские романсы, блатные песенки послевоенной поры: про девочку с черной ленточкой, про хуторок за лесом, гоп со смыком, бублички, про пьяненького комаринского мужика… Эти внесценические для Сухово-Кобылина персонажи — единственные зрители данного балагана. Ну, не считая нас, плотно набившихся в маленький зал Театра Ермоловой. Сидят на лавочке перед вертепной ширмой, только что семечки не лузгают, и, задрав головы, глазеют на хитроумные безобразия Тарелкина с Варравиным — снизу вверх. Довольно равнодушно, надо сказать, глазеют. Душой не затрачиваются. «Я из пивной иду, я никого не жду, и никого уж не сумею полюбить» — им это ближе, простым смертным. Сухово-кобылинский фарс режиссер опрокидывает в обыденность, разводит краской серых буден. Кражи, измены, подлоги, вранье, чемодан компромата — бесконечная канитель, вечная скука. Однако социального запала, борцовской злости, как от молодого Любимова, нам от Левинского не дождаться. Есть только многая печали от многого знания. Метафизический приговор пессимиста, настроенного, впрочем, оптимистично. При всей скромности этой «Смерти Тарелкина» в ней глубоко и даже глобально звучит вполне сухово-кобылинский вывод: в этой стране можно жить только отдельно от нее. Иногда, правда, духу не хватает испытать гордость от подобной позиции. Для этого и надобно мужество…

4.
Поставив «Смерть Тарелкина» в Центре драматургии и режиссуры, Казанцев изменил сразу двум правилам ЦДР — не писаным, но еще недавно жестко декларированным. Руководитель не ставит в своем театре сам, а выступает лишь экспертом проектов молодых режиссеров. И никто не ставит на этой территории, предназначенной для экспериментов с «новой драмой», классических пьес. Изменил Казанцев себе неожиданно, но с намерением, и спектаклем своим доказал, что подобный стратегический ход вполне оправдан. ЦДР потребовалось новое идеологическое высказывание, какими в прошлых сезонах можно считать и «Облом off», и «Ощущение бороды», и «Трансфер», и, скажем, недавнюю «Скользящую Люче», — это раз. А два — хороших актеров ЦДР, еще молодых, но уже успевших прославиться, за последние пару сезонов, будто слегка «приморозило» от бесконечного участия только в «новых драмах» и «новых» сериалах. Они явно нуждались в большем объеме воздуха.
Классика в режиссуре Казанцева (лет 40 назад юный актер Казанцев эту пьесу уже ставил на сцене Детского театра), как ни странно, абсолютно органично вписалась в пространство и афишу «бедного театра». Спектакль играют в черной прозодежде, в ширмах, не скрывая, что исторические костюмы, наброшенные на плечи поверх современных маек, взяты из подбора, что кураж, объединивший здесь всех, коренится в студийности и студенчестве. «Смерть Тарелкина» здесь играют, я бы сказала, в стиле «вербатим». И Сухово-Кобылин на слух звучит вполне «новой драмой».
Эта «Смерть» кажется наиболее страстной из трех и наиболее близкой фантасмагорической сути пьесы. Тут играют Сухово-Кобылина, психолога и сатирика пополам с мистиком Гоголем. Осознают сюжет и как «бородатый» анекдот, и как мистерию, родить которую (и сохранить) способна только наша почва. Играют безумно смешно, что редкость для «Смерти Тарелкина». И смех тут той же тональности, что в притче о хане, собиравшем дань с покоренных земель: люди смеются, оттого что устали плакать. Смеются, потому что терять им нечего. Порой, правда, молодые актеры играют с непозволительным перебором (особенно Денис Ясик и Илья Ильин), но, тем не менее, вся актерская компания видит цель, поставленную перед ней режиссером, и точно целится в смысл. Здесь пьеса разобрана «по школе», с дотошностью к психологии и с соблюдением логики. Здесь почти каждая реплика драматурга подана как лингвистическая диковина. Актеры явно получают удовольствие от текста и подают его как цепочку афоризмов. Здесь отделаны и оснащены массой точных подробностей даже маленькие роли (например, у Тимофея Трибунцева, Ольги Хохловой, Александра Сапунова). Здесь русский абсурд беспощаден, как русский бунт. Чиновничий идиотизм крепчает, как маразм. А рвение маленького человека бессмысленно, хотя так истово и до глупости искренне. Здесь правила игры меняют по прихоти, закон что дышло, войну объявляют без предупреждения. Здесь сотрут в порошок, если выскочишь больше, чем следует, и если захотят. И, если захотят, выпустят, но заставят поунижаться, поползать в пыли. Главный ментальный сюжет у Казанцева развивается во втором акте. Судебное разбирательство, затеянное Расплюевым и Охом, Илья Ильин и Алексей Дубовский играют как два коверных, Бим и Бом, как цепь реприз. Это, можно сказать, звездный час маленького человека, состоящего на побегушках у власти. Оно, конечно, «на побегушках», но власть приходит и уходит, а чиновничек-то остается при месте. И снова истово и искренне верит во все, что ни скажут, как Расплюев, и снова в лучшем виде готов исполнять приказ, как Ох.
Не случайно спектакль Казанцева начинается с последней сцены «Дела», смерти помещика Муромского (Муромский явился в департамент дать взятку, на которую ему намекнули, но внезапно уличен, пристыжен, обокраден и умирает тут же на месте). Зрителю ясен корень интриги между Тарелкиным и Варравиным, ненависть первого ко второму и собственный выбор: отчего это он, зритель, сочувствует жалкому мужичку Тарелкину (Глеб Подгородинский) больше, чем статному аристократу Варравину (Сергей Епишев). А на этой земле неудачника всегда жалеют щедрее, чем чествуют победителя. Тарелкин тоже бессовестен, но до определенной черты. Смерть Муромского ошеломляет его, он видит в ней чуть ли не предупреждение небес. А Варравин крадет себе да поминает Бога всуе, как соучастника. Тарелкин — плут, ему кушать хочется, а Варравин — подлец. «Нравственные чувства? Это что за настойка?» — цинично вопрошает он. А Тарелкин слов этих пока еще шарахается. Собственно, из-за этого своего «неокончательного» цинизма он и проигрывает свое дело. Ему бы в роли Копылова помолчать, когда ряженый Варравин обличает и унижает заглазно Тарелкина, да и запалить все-таки мир с двух концов. А в Тарелкине вдруг запоздало взыгрывает гордость и он с таким жаром кидается на защиту себя, что тут же и выдает себя с головой. Казанцев дважды дает Подгородинскому длинный крупный план (почти, как в кино). Монолог из «Дела» и монолог из «Смерти Тарелкина», внешне решены статично, но внутренне невероятно динамичны. И молодой актер справляется с этим сальто мортале как большой актер.
Любопытно, что финал пьесы очень по-разному решен во всех трех спектаклях. Поскольку для Коршуноваса «Смерть Тарелкина» в некотором смысле «производственный сюжет» — о том, как большой чиновник натянул нос маленькому и зарвавшемуся (знай, мол, свое место и выбирай шапку по Сеньке), В. Скворцов в финале играет жалкого и сломленного человека, который униженно просит пощады. В спектакле Левинского прохиндей Тарелкин недвусмысленно намекает зрителю, что Варравины тут публика временная, а он, Тарелкин, вечный, непотопляемый тип. Финал спектакля Казанцева, несмотря на некоторую плакатность, пронзителен и пугающе образен. Хотелось бы заплакать, но посмеяться над собой хочется больше. Будто летит на зрителя эдакая гоголевская птица-тройка, свищет на козлах Расплюев, как какой Соловей-разбойник, гикают и ухают за его спиной пристав и полицейские, брезгливо подсаживается сбоку Варравин. А Бедный Тарелкин, робко усмехнувшись и какое-то время посеменив за дрожками, вдруг вспрыгивает в них на ходу, и вот уже гикает и ухает вместе со всеми. Широк русский человек, не мешало бы сузить, как сказал еще один классик.
В трех «Смертях Тарелкина», вышедших в прошлом московском сезоне, режиссеры попробовали поставить зеркало перед природой. И природа кое-кому из них вместе со зрителем улыбнулась.

Другие ссылки

Мольер «Тартюф». В Школе клоунов, Елена Губайдуллина, Театральная афиша, 04.2014
Воспоминания о будущем спектакле. Интервью с Алексеем Левинским, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 25.11.2013
Про всех падающих, Ваш досуг, 10.03.2009
Скоморох-философ, Алена Карась, «Российская газета», 31.07.2007
Игроки, Вера Павлова, TimeOut, 18.04.2007
Без шулерства, Итоги, 9.04.2007
Карточный угар, Ольга Егошина, Новые известия, 3.04.2007
Испытание обыденностью, Юлия Черникова, www.utro.ru, 3.04.2007
Странный человек пришел, Ирина Алпатова, «Культура», 29.03.2007
Робкий генерал желает познакомиться, Александр Воробьев, «Русский курьер», 26.03.2007
Бесхозяйственность, Григорий Заславский, «Независимая газета», 26.03.2007
Алексей Левинский усыновил новую драму, Алла Шендерова, «Коммерсант», 24.03.2007
Странные люди, Евгения Шмелева, «Новые Известия», 21.03.2007
Сюрреализм, Евгения Александрова, IN OUT, 21.03.2007
Что мы за люди?, «Итоги», 19.03.2007
Хоровод русской литературы, Дина Годер, «Время новостей», 16.03.2007
Руку, товарищ, Олег Зинцов, Ведомости, 14.02.2007
Молчаливое свидетельство, Елена Груева, Ваш досуг, 7.04.2006
Молчание принцесс, Итоги, 27.03.2006
Молчи — сойдешь за идиотку, Леонид Гвоздев, Московская правда, 24.03.2006
Офелия гибла и ела, Глеб Ситковский, Газета, 24.03.2006
В одном дворовом королевстве, Александра Машукова, Ведомости, 23.03.2006
Выйти замуж по-королевски, Арина Миронова, Ваш досуг, 10.03.2006
Богоискатель между печкой о шкафом, Елена Дьякова, Новая газета, 20.02.2006
Слушай большую идею, Александр Соколянский, Время новостей, № 25, 14.02.2006
Хокку Юрия Погребничко, Наталья Сажина, № 26 Литературная Россия, 1.07.2005
Русский балаган и его герои., Юлия Большакова, «Банковское дело в Москве», 07.2005
Бессмертная смерть, Наталья Казьмина, Планета Красота, № 7-8, 07.2005
Не в своей палатке., Роман Должанский, Коммерсант, 30.04.2005
Кабуки средней полосы, Олег Зинцов, Ведомости, 28.04.2005
Ждите развязки., Дина Годер, Русский Журнал, 28.04.2005
«Смерть Тарелкина», эпизод II, Алла Верди, Yтро.ru, 25.04.2005
Дядя Ваня-сан, Марина Шимадина, Коммерсант, 23.04.2005
Неживой уголок, Олег Зинцов, «Ведомости», 19.04.2005
Встать, суд идет, Итоги, 12.04.2005
Оборотни в калошах., Ирина Алпатова, «Культура», 7.04.2005
Смерть Тарелкина, Екатерина Рябова, «Афиша», 5.04.2005
Брачные игры на подмостках жизни, Ирина Алпатова, Культура, 19.06.2003
Вокруг и около, Итоги, 28.04.2003
Возвращение из Зазеркалья, Геннадий Демин, Культура, 24.04.2003
По соседству с Алисой, Олег Зинцов, Ведомости, 24.04.2003
Голоса из норы, Александр Соколянский, Время новостей, 22.04.2003
Погребничко в Стране чудес, Алексей Филиппов, Известия, 21.04.2003
Алексей Левинский: Спектакль — это всегда ответ, Павел Подкладов, «Первое сентября», 5.04.2003
«Фокусы Шарлотты», Майя Фолкинштейн, Современная драматургия, 02.2001
Белка со свистком, Марина Давыдова