У нас работали:
Ефремова Анастасия
Руководитель литературной части
Казьмина Наталья
Руководитель литературной части с 2008 по 2011
Дмитрюкова Юлия
Администратор интернет-сайта
Мельников Эдуард
Звукорежиссер

Деликатный театр. Жизнь и судьба

«Как быстро кончается жизнь?» в Театральном центре «Вишневый сад», «Последнее письмо» в Театре «Эрмитаж»

Наталья Казьмина, Газета «Дом Актера», 1.06.2005
Деликатный, породистый, очень гордый. Про театр так не говорят. Но об этих спектаклях, крошечных на фоне наших размашистых театральных буден, хочется именно так сказать. Спектакль об Ольге Берггольц («Как быстро кончается жизнь?») играет Ольга Широкова. Спектакль по страницам романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» («Последнее письмо») играют Александра Ислентьева и Александр Скворцов. Обе работы — неожиданный подарок режиссеров актрисам, мужей женам: Ольге — от Александра Вилькина, Александре — от Николая Шейко. Одному спектаклю уже несколько лет, другой впервые сыгран 9 мая. Формально — они о войне (это первая ассоциация, которую рождают имена Берггольц и Гроссмана). Но и не о войне, и не только о войне, и нет в них ни грана формальности. Ни пафоса нет (трескучего), ни сентиментальности (сладкой и дамской). Они родились из неодолимой тяги к рождению и живут вопреки здравому смыслу. Смотреть и играть их - немалый труд. Играть можно только собой, идя по лезвию бритвы (одна нота «игры» — и насмарку). Смотреть можно, только скрепя сердце, потому что они о горечи, о том, о чем рано или поздно думает (хотя и гонит от себя эти мысли) каждый. Как быстро кончается жизнь и как мало остается от человека. Как быстро забывается все. И как, должно быть, смешно — или трагично — выглядят со стороны наши попытки остановить мгновенье, полюбить прекрасное, сохранить тленное? А выходишь с этих спектаклей, как из бани. Ну, или из церкви. Легкий, счастливый, радостный, оттого что узнал человека, вернул человека, коснулся жизни и судьбы и устыдился минутной слабости.

1.
«Нет, не вспомнит никто меня никогда». С досадой, из прошлого в настоящее посланной, читает эти строки актриса. И с насмешкой, чуть свысока, прощая всех — «Дорогие мои, дорогие? ненадежные вы мои» — бросает она вызов читателям (и зрителям), которые, конечно, опять забудут. Испытываешь смущение и неловкость — как всегда, когда мог совершить, но не сделал. Сделал, но опоздал. Мог узнать, но не полюбопытствовал. Прошляпил. Что помнят об Ольге Берггольц сегодня? Зрители, которые порой впервые открывают для себя даже классические, канонические тексты. Да ничего или почти ничего. Интеллектуалы со стажем и гурманы не в счет. Хотя вот вам и их мнение: «Уважая гражданское имя Берггольц, я тем не менее относился к ее мастерству снисходительно… Однако, перечитав все ее наследие, я был неожиданно для себя поражен» (Е. Евтушенко. «Строфы века»). Жизнь человека оказалась стиснута между дат (1910-1975, всего 65 лет!) и заколочена шаблоном школьного учебника. Берггольц — «никто не забыт, ничто не забыто», «сто двадцать блокадных грамм, с огнем и кровью пополам», образ женщины, кутающейся в платок перед микрофоном, «блокадной музы», 900 дней «по праву разделенного страданья» говорившей с городом, который отказывался умирать. Так гладят по руке больного, так теребят за плечо засыпающего в снегу, так возвращают к разуму бьющегося в истерике ребенка. Новая привычка мыслить стандартно подавляет желание нестандартно чувствовать. И мы забыли большого поэта, может быть, равного и Ахматовой, и Цветаевой.
На самом деле, как дает нам понять Ольга Широкова, читая стихи и прозу Берггольц, жизнь ее героини шире стандарта, а судьба трагичнее войны. И гражданский подвиг, как окрестили ее работу в блокадном Ленинграде, не убил, не заслонил в ней страсть к изумительно тонкой лирике. А, может быть, именно благодаря ей, острому чувству жизни, любви и горя, этот подвиг и состоялся?
Ольга Широкова равнодушна к легенде. И к опровержению ее равнодушна тоже. Ее ведет восхищение и чувство справедливости. Будет в спектакле и белая стена с черной метой радиотарелки, и старомодный микрофон-мишень, и четвертинка водки с граненым стаканом. Но будет и очаровательная маленькая женщина на высоких каблучках, в черном платье с кружевным воротником, похожим на «белый невский дым», устами которой возвратится к зрителю судьба «без обиды, горечи и жалоб».
В ней вдоволь ошеломляющих мет и событий. Любовь к своему городу и страсть к своим мужчинам. Детское потрясение — Лермонтов: «будто за ворот кто-то плеснул лунной голубой воды». И драки с неразумной младшей сестрой Муськой. Союз поэтов на углу Графского переулка и Фонтанки и чехол рояля, вышитый подписями знаменитых поэтов. Первые стихи, написанные печатными буквами, и Чуковский, слушающий эти стихи. Девочка с косицами до колен декламирует: «Я каменная утка, я каменная дудка?» Чуковскому нравится: «Хорошая девочка. Со временем это будет настоящий поэт». «Разве я знала?» — про свою жизнь. «Разве мы подозревали?» — про ее жизнь. Борис Корнилов, посаженный в 1938-м, — первый муж. В его гибели она ощущает свою вину, и этот отсвет трагедии ощутим в ее стихах всегда. Николай Молчанов, с которым «строили социализм» в Казахстане, — второй муж. И снова трагический отсвет. По ритмам, благородству интонации — Ахматова, по воздуху, стилю, подбору рифм — Цветаева (увы, сравниваешь с тем, что знаешь). Исключение из партии, отсидка, реабилитация. Спасение чудом и безо всякого чуда осознанная правда. «Смерть доченек», двух, и третьей, не рожденной в тюрьме. Все меньше лирики в стихах, все больше одиночества в жизни — и все больше стихов, написанных в стол. «Спаленная дотла» душа, «злая гордость» — и вдруг строка, от которой бросает в жар: «Не вбит еще крюк, на котором повешусь». Какие страшные знакомые слова? «Я даже гибели своей не уступлю за ваше принудительное счастье».
Говорят, на 60-летии Берггольц старик Антокольский (неисправимый романтик1), опустился перед ней на одно колено. А потом на сцену шагнула старая приятельница с внучкой, неся в руках корзинку с луком. В блокаду Берггольц поделилась с ней луковицей. И спустя почти 30 лет подруга вернула ей «долг»…
А начинается спектакль Ольги Широковой с улыбки. И с рассказа ее героини о сне, любимом, который повторялся в ее жизни не раз: Углич, 1918 год, детство — и «ощущение окончательного счастья», и цель — «дойти во сне до своего собора». Она и в жизни пыталась дойти. И нам бы знать, что она пыталась.

2.
«Память — наказание или благо? Если бы она была только наказанием, я бы все равно не отказалась от нее». К Александре Ислентьевой от Ольги Широковой, от Ольги Берггольц к Василию Гроссману перелетают эти слова.
?Спускается сверху штанкета, деля сцену пополам низенькой изгородью. При желании — только переступить. Но изгородь из проволоки с острыми концами, и перешагнуть невозможно. Она разделяет в спектакле мир живых и ушедших. Звучит какая-то детская, домашняя (уж очень незатейлива) песенка на идиш. Даже не песенка, а так, мотивчик, который, должно быть, бубнил себе под нос сапожник, подбивая подметки старых туфель, или насвистывал мальчик, идя на свидание к девочке. В песенке столько же нежности, сколько и грусти, и ты абсолютно уверен, что понял слова: они о маме, которую видишь перед глазами, но уже не можешь подержать за руку.
Спектакль черно-белый, похож на поблекший от времени снимок с оторванным краешком, дороже которого нет ничего на свете. Только свет способен превратить на нем мертвые лица в живые. В спектакле поразительно простое и убивающее наповал оформление (художник В. Фомин). Вдоль портала и задника — словно нескончаемая череда фотографий. На них люди, спиною к нам, мужчины и женщины, в летних полотняных костюмах и белых шляпах. Толпятся, заглядывая друг другу через плечо, что-то пытаются разглядеть. А вдали грозовое небо, и уж совсем далеко, еле видно, то ли куст, похожий на букет сирени, то ли замок из сказки, а может, остров или утес, земля обетованная или чудо, до которого каждый мечтает дойти как до своего собора. На фотографии вдруг качнется панама, заставив зал вздрогнуть, и сквозь мертвую толпу проступит лицо. Женщина обернется и шагнет на авансцену. Шагнет на голос сына, который пишет матери письмо спустя двадцать лет после ее гибели. Куда?! Зачем? На небеса? В ад? Чтоб достучаться в безымянную могилу? Чтобы досказать вину, тоску и любовь? Чтобы спасти и сохранить, что еще возможно. Чтобы время вернулось вспять. Чтобы в сотый раз, как в детстве, увидеть лицо, узнать голос-колокольчик, и опять, измучив свою совесть, услышать ее рассказ о последних днях еврейского гетто.
Непослушная прядка волос, выбившаяся из-под панамки, кремовая кофточка, тупоносые туфельки с пуговкой на боку. Теребя жакетик и страшно смущаясь, эта женщина, врач, похожая то на девочку, то на старушку, расскажет сыну о том, как она умирала. Вернее, как жила, зная, что непременно умрет. Не сегодня, так завтра. Расскажет сдержанно (ни слезинки), даже чопорно и с достоинством. И, прислонившись к старому фонарю, как из тени времени, молча глянет на нее сын. Они теперь ровесники и уже никогда не встретятся глазами. Собрав корзинку с пожитками (письма сына, старые фотографии, томик Пушкина, Мопассан по-французски, медицинские инструменты, словарик и Чехов — много ли человеку нужно?) отправится женщина на свою голгофу. И потянется за ней вереница незнакомых людей, которые оживут в ее сбивчивом, трагичном и смешном, парадоксальном рассказе о человеческих нравах. Старый учитель Шпильберг, переплетающий книги. Вздорный Шперлинг, прячущий еду от соседей. Мальчик Юра, занимающийся французским. Девушка Аля, каждый вечер крутящая волосы на папильотки. Полицай Эпштейн, который носит желтую звезду как желтую хризантему. Угрюмый пациент Щукин, неожиданно проявивший «хорошее отношение к старой жидовке». Сначала донесет ее корзинку до гетто, а потом каждый день будет приходить с куском хлеба к ограде. Именно он сохранит ее последнее письмо… Добрые соседи, превратившиеся в злых обывателей, палачи и жертвы, старики и дети, мученики и стукачи, сильные и слабые. Эти мгновенные, точные зарисовки людей и событий запечатлевают жизнь за минуту до гибели, за час до забвения. И поражают своим эпическим размахом — как укор. Жизнь не кончается, не желает кончаться. Дети ходят в школу, старики болеют, мужья и жены ссорятся, молодые женятся. Какая цепкость и жизнелюбие. Какая жестокая несправедливость. Сколько недоговоренной любви и смысла в повторенном на разные лады имени — «Ви-итечка». Смущение — за то, что вынуждена досказать свою страшную «сказку». Извинение — за то, что «много плохих людей». И покой — хороших людей тоже немало. Утешение — «я не чувствовала себя одинокой». И все-таки трах — поставить точку, и значит, самой шагнуть на край могилы.
О войне ли этот спектакль, о Холокосте? Не только. Это не урок истории, а урок философии. Чтобы знать, как жить, и чтобы знать, что жизнь прекрасна, война не нужна.
Достаточно любви матери.
Наталья Казьмина

P. S. 3 мая Ольге Берггольц исполнилось 95 лет. В этот день в Петербурге, на Литераторских мостках, наконец поставили ей памятник. После смерти 30 лет на могиле вместо надгробия стоял деревянный мольберт с фотографией. 15 декабря этого года исполняется 100 лет Василию Гроссману, автору многострадального романа «Жизнь и судьба», написанного в 1950-е, едва не погибшего в архивах КГБ в 1960-е, опубликованного в 1980-е и неприлично забытого в 1990-е. Люди, которые помнят это, собираются открыть мемориальную доску на доме, где жил писатель.
Две маленькие женщины, отдельно и гордо живущие в нашем актерском цеху, делали свои спектакли не к этим датам и не к параду Победы. И кроили их не по моде, а на свой вкус, по любви. Наверняка не знали, как дело обернется. Но, не забудем, что именно они вернули к жизни эти два имени, и от них пошли круги по воде.

Другие ссылки

Наталья Казьмина. 17 статей о театре, Дмитрий Хованский, специально для сайта, 28.11.2012
Без иллюзий, Кама Гинкас, Генриетта Яновская, Наталья Казьмина, Вопросы театра, 1-2 (вып. XI), 2012
«Была такая девочка, влюбленная в театр…», Кама Гинкас, Генриетта Яновская, Вопросы театра, 1-2 (вып. XI), 2012
Диалог о цензуре, Наталья Казьмина, Алексей Никольский, Вопросы театра, 1-2 (вып. XI), 2012
Вместо «Дневничка», Александр Калягин, Наталья Казьмина, Вопросы театра, 1-2 (вып. XI), 2012
Памяти Наташи Казьминой, Валерий Фокин, Адольф Шапиро, Михаил Левитин, Дмитрий Крымов, Вопросы театра, 1-2 (вып. XI), 2012
Хочется понять…, Татьяна Шах-Азизова, «Экран и сцена» № 23 (976), С. 3, 12.2011
Прощай, Наташа, Марина Токарева, Новая газета, № 133, 28.11.2011
О Наташе, Валерий Семеновский, Специально для сайта, 27.11.2011
Михаил Левитин: Чего я хочу, Наталья Казьмина, Журнал «Вопросы театра», 2010, № 3-4, 10.2010
«Скучная история» Театра «Эрмитаж». Михаил Левитин, Наталья Казьмина, Театральная афиша, 10.2009
Кто в доме хозяин?, Наталья Казьмина, «Планета Красота», 2008, №№ 7-8, 07.2008
Как нарисовать птицу, Наталья Казьмина, Планета Красота, 1.12.2007
Пишите поперёк, Адольф Шапиро, Наталья Казьмина, «Театр», № 30, 12.2007
Чехов плюс что-то еще, Наталья Казьмина, «Театр», № 30, 12.2007
Вне грамматики, Наталья Казьмина, Театр, № 1, 2007, 01.2007
Убийство, одиночество и дождь, Наталья Казьмина, «Театр», № 29, 2007
Жизнь прекрасна. Е. Гришковец, Наталья Казьмина, «Театр», № 3, 2006
Поэзия и проза «Эрмитажа», Наталья Казьмина, Первое сентября, 3.09.2005
3 июля театральному режиссеру Анатолию Эфросу исполнилось бы 80 лет, Наталья Казьмина, «Независимая газета», 1.07.2005
Бессмертная смерть, Наталья Казьмина, Планета Красота, № 7-8, 07.2005
Деликатный театр. Жизнь и судьба, Наталья Казьмина, Газета «Дом Актера», 1.06.2005
Дом, где разбиваются сердца, Наталья Казьмина, «Первое сентября», 19.03.2005
О пользе неспешного театроведения, Наталья Казьмина, «Театр», № 4, 2005
Гедда Карбаускене, Наталья Казьмина, «Планета красота», № 1, 2005
Кто держит пуговицу, Наталья Казьмина, «Вопросы театра», 02-04, 2004
Прошло сто лет…, Наталья Казьмина, «Театральная жизнь», № 3, 2004
Ощущение бороды, Наталья Казьмина, «Культура», 18.12.2003
Михаил Левитин. Мотивчик, Наталья Казьмина, Театр, 04.2003
Алхимик Дитятковский, Наталья Казьмина, газета «ДА», 03.2003
Я люблю тебя, Петрович!, Наталья Казьмина, «Культура», 3.10.2002
Три Стуруа и еще один, Наталья Казьмина, «Вестник Европы» 2002, № 6, 09.2002
«Неудачное свидание с самим собой» [О спектакле «Арто и его двойник»], Наталья Казьмина, «Вестник Европы» 2002, № 5, 06.2002
Анатолий Васильев. Магнитная аномалия, Наталья Казьмина, «Вестник Европы» 2002, № 4, 02.2002
Михаил Левитин «С годами стало ясно, что все ясно», Наталья Казьмина, Театральная жизнь, 01.2002
Актер, не принадлежный никому, Наталья Казьмина, 2002
Цирк уехал и клоуны разбежались. Жаль, Наталья Казьмина, Вячеслав Полунин, «Культура», 19.07.2001
Вячеслав Полунин: Монолог клоуна, или Пирог из десяти слоев, Наталья Казьмина, «Вестник Европы» 2001, № 2, 06.2001
Олимпиада: опыт, материал, урок, Наталья Казьмина, «Вестник Европы» 2001, № 2, 06.2001
Кама Гинкас, Наталья Казьмина, «Культура», 17.05.2001
Ты этого хотел, Жорж Данден!, Наталья Казьмина, 2001
Под нелогичный ход часов, Наталья Казьмина, Советская культура, 28.04.1990