«В „Эрмитажных“ постановках Шейко все внимание режиссера сфокусировано на исполнителях.
В „Путешествии Вениамина Ш?“ актеры — поющие, танцующие, великолепно двигающиеся, мгновенно переходящие с русского на идиш, с идиш на иврит — существуют на сцене легко и непринужденно, виртуозно сочетая вольность характеров с заданностью масок. Примечательно, что чем колоритнее и точнее маска, тем явственнее проступает сквозь нее человеческое, а чем искреннее и душевнее персонаж, тем определеннее и ярче очерчивается контур характера-маски.
На основе незатейливой истории деревенского чудака Вениамина, который отправился искать Святую землю, но добрался лишь до ближайшего городка, режиссер выстраивает замысловатую конструкцию, но столь стройную и пропорциональную, что она выглядит не более бесхитростной, чем сама фабула. Классику еврейской литературы Шейко ставит, отказываясь от сделавшегося уже привычным на нашей сцене „среднеодесского“ колорита, именно как классику. Лукавство базарных торговок, арии, перемежающиеся с перепалками, комические и одновременно возвышенные взаимоотношения Вениамина и Сендерла — новоявленных Дон Кихота и Санчо Пансы, воплощаются артистами с тактом и чувством меры. Своим звучанием спетакль приближается к поэтической фольклорности постановок Михоэлса, памяти которого он и посвящен. Герои „Вениамина“ столь же не похожи на реальных обитателей местечка, сколь характерно точны и бытово убедительны. Хотя, следует оговориться, быт в чистом виде в работах Шейко отсутствует. Но быт театрализованный, преломленный фантазией в его спектаклях может принимать самые причудливые формы.
Крохотная Тунеядовка на сцене „Эрмитажа“ — часть мироздания, и исполнители, не пренебрегающие национальной характеристикой своих героев, несут в себе это ощущение космичности. Корасота еврейских песнопений, какое-то особое ощущение людской общности, любовь друг к другу? Этот заряд любви передается в зрительный зал, вызывая чувство теплоты и нежности к простодушным героям спектакля.
„Вениамин Ш?“ посвящен Соломону Михоэлсу. Это для Шейко — не дипломатическая уловка, как и посвящение (в свое время) „Сна в летнюю ночь“ — Николаю Акимову. Определить подобный жест только как знак уважения было бы тоже неверно. Для Шейко, безусловно, существуют авторитеты, но авторитеты театральных идей, а не имен. Он не претендует на роль творческого наследника, но ощущение корней в нем очень сильно. Как сильно ощущение общечеловеческих, ветхозаветных истоков в его „Вениамине“. Он никогда не строит на пустом месте, ибо существует в широком культурном пространстве. Ушедшие театральные эпохи для него не меньшая реальность, чем новейшие идеи. Античный театр, средневековая мистерия, итальянская комедия масок для Шейко строительный материал. Обращение к традиции для него так же естественно, как естественна жизнь в кругу редких книг, старых фотографий знаменитых людей, их писем. Эрудиция и определенность художественных пристрастий дают ему возможность выбора. Пожалуй что, ему особенно близок Мейерхольд времени Доктора Дапертутто. Идеи, волновавшие когда-то создателей журнала „Любовь к трем апельсинам“, созвучны его режиссерским поискам. Недаром он столько раз — в Риге, Минске и Ленинграде обращался к „Зеленой птичке“, „пропуская“ артистов через драматургию Гоцци словно через мейерхольдовскую студию на Бородинской, как известно, бывшую своеобразным штабом изучения комедии дель арте.».