В. Гомбрович. Дневники. 1953-54 гг.
Витольд Гомбрович никогда не боялся быть непонятым, странным, чужим. Трагизм его личной и писательской судьбы скрыт глубоко внутри, одиночество присуще ему. Поэтому-то его честность, независимость и самобытность могут раздражать, казаться эпатажными, вычурными или вызывать глубочайшее уважение.
Есть некоторое противоречие между «карманностью» издания, самым названием романа «Порнография», вышедшего в питерской «Азбуке-классике», и тем, что это произведение Гомбровича, одно из самых известных и интересных, представляет собой на самом деле. Действительно, на всеобщий интерес работает не только броское название, усиленное соответствующей картинкой на обложке (Эл Хансен, Калиопа Венера, 1986), но и почти детективный сюжет, разворачивающийся на фоне оккупированной Польши 43-го года. Мешает же - и очень мешает — однозначному и незатейливому восприятию текста прежде всего сам текст: его роскошный язык и неуплощенная мысль. (Стоит особо отметить прекрасный перевод Ю. Чайникова, который не дает никакой возможности вспомнить, что роман написан по-польски).
Таким образом, автор сознательно напрашивается на упреки с разных сторон. И он их получает. Кто-то обвиняет его в извращенной непристойности (Андрей Румянцев. Порно с изнанки. — Независимая газета, 12.10.2000), кто-то — в неумении писать, например, в вязкости текста и незанимательности повествования (Алан Зарин. Скомпрометированная порнография — Газета.Ru, 15.01.2001). Между тем, сам Гомбрович едко иронизировал над произведениями, лишенными художественной сексапильности, но являющимися читателю «с бесстыдством раскоряченной девки». Что же касается непристойности…
Попробуем разобраться, о чем и зачем пишет автор. Что есть непристойность?
Итак, главный герой, он же повествователь, некто пан Витольд, писатель, измученный спорами на темы «Бог — искусство — народ — пролетариат», знакомится с паном Фридериком, тоже имеющим за плечами опыт в области искусства (nota bene — театра!), и вскоре получает от помещика Иполита приглашение погостить в его глухом поместье. В дороге рассказчик понимает, что «на этих просторах специфика его (Фридерика) души должна была раскрыться шире…», что это хищное существо, раздираемое крайностями. Воцаряется тревожное ощущение двуличия всего происходящего. На богослужении пану Витольду, «сладостно пронизанному нежным насилием», бросается в глаза «страстное созвучие» двух юных созданий: дочери помещика Гени и сына управляющего Кароля.
И начинается игра: заметил ли пан Фридерик? В глазах пана Витольда, возбужденного возможным развитием событий, развратным становится даже поедание клецок. «Они ели их как пара знакомых с детства, привыкших друг к другу и, может, даже друг другу надоевших».
Распаленный писатель следит за поведением пана Фридерика, распаленный пан Фридерик — за писателем, они ловят друг друга с поличным и вступают сначала в молчаливое соглашение, а затем в тайную переписку с целью осуществить постановку, где главными героями будут Геня и Кароль. Режиссерам мешают жених Гени Вацлав, его набожная мать, пани Амелия, подпольщик Семян и сами непонятливые дети, и стыд, и тревожные военные события. ..
Главное, что исследует автор — это обесценивание греха и совести. По Гомбровичу, «грех обратно пропорционален количеству людей, которые предаются ему» (Дневники). Об этом же думают и отчаявшиеся постановщики, наблюдая, как Кароль и Геня вместе раздавили червя: Совместно совершаемый… грех… сплачивает не хуже жарких ласк.
…Они сошлись на червяке. Они сойдутся и на Вацлаве. Растаптывая его". Эта их «гениальная» догадка, да еще и странная, кровавая смерть пани Амелии, заставляет события разворачиваться с ужасающей быстротой: к концу «пьесы» на подмостках еще три свежих трупа.
С беспощадностью Гомбрович доказывает, что «человек с человеком может сделать всё, что угодно». Он даже признается в том, что солидарен с католицизмом. «Меня соединяет с ним его глубокое ощущение ада, заключенного в нашей натуре». И по убеждению Гомбровича, единственное средство «выбраться из этого ада: показать действительность, обнажить весь ее механизм и чистосердечно признать верховенство человеческого над божественным…» (Дневники)
Так Витольд Гомбрович осмеливается признать, что в этом мире существует наше дерзкое, непристойное желание разыгрывать жестокие игры с Божественным, в том числе — и с даром любви, и берется раскрыть саму механику ис-кушения и со-блазнения.
Стоит ли при этом упрекать его в развращенности, если развращен мир, возомнивший себя Творцом?
Поделиться
