Артисты, работавшие раньше:
Верова Наталия
Дудинская Нина
Катков Игорь
Куракина Мария
Мосендз Луиза
Поливанова Нина
Тенета Андрей
Фаттахов Марат
Шумилов Вячеслав
Яковлев Анатолий

Беседа М. Ганапольского с М. Жванецким, Р. Карцевым, М. Левитиным в эфире радиостанции «Эхо Москвы»

«Эхо Москвы», 21.01.2002
М. Ганапольский. Роман Андреевич, где вы нашли это сокровище, Виктора Ильченко?
Р. Карцев. Случайно. Когда пришел в студенческий театр «Парнас-2». Был такой театр миниатюр, где уже к тому времени работали и Витя, и Миша. Я же пришел из Дворца моряков.
Приехал Райкин, посмотрел наши спектакли — и пригласил меня в театр. Это был 1962 год, ноябрь. В июле театр ушел в отпуск. И я приехал в Одессу, где на пляже встретил Витю. Я его спрашиваю: «Ты слышал, что я у Райкина?» он отвечает: «Да». А Витя в то время был начальник испытательного отдела новой техники одесского пароходства. Он был большой начальник. Мы разговорились, и я его опять спрашиваю: «Ты хотел бы показаться Райкину?» А он отвечает : «Да нет, ну куда». Витя вообще был очень спокойный человек: сначала подумает, потом говорит. Он, видимо, и не собирался быть артистом, потому что был хорошим инженером. И к Райкину пришел также спокойно, не волнуясь, что-то ему показал. Райкин ему: «А если мы тебя пригласим?» Витя: «Ну ладно, давайте попробуем». Так началась жизнь в Ленинграде. Потом Миша к нам подъехал. Он писал, Райкин складывал в сундук, мы с Витей кое-что подбирали, и постепенно образовался такой театр автора и двух актеров.
М. Ганапольский. Вы говорите, что Виктор Ильченко был на хорошей должности, и, тем не менее, пришел к Райкину. У него была тяга к профессии артиста?
Р. Карцев. Он играл в самодеятельности, у него были режиссерские замашки, он даже ставил в Одессе спектакли. Но то, что он стал артистом — это судьба, случайность какая-то.
М. Ганапольский. Он был хорошим резонером для вас?
Р. Карцев. Я не знаю этого слова. Резонер, партнер? У нас был театр миниатюр, там не было резонера. Мы исходили из материала. Если нужно было по роли — я играл начальника, если нужно было — Витя играл. Партнер, резонер — это все в сексе, в кровати, а здесь — театр, настоящий театр, созданный по всем правилам театрального искусства.
М. Ганапольский. Все знают, что если — дуэт, то внутри — борьба за репризы: тебе ударную репризу — мне ударную репризу. У вас этого не было?
Р. Карцев. Нет, никогда. Если мы репетировали, и у меня не получалось, то роль переходила к Вите. Была совершанная взаимозаменяемость. И в этом была сила нашего театра. Витя иногда играл такие вещи, что публика ахала. Вообще, это был уникальный человек. У него два красных диплома. Он был высокоинтеллигентным человеком, и мы были абсолютно разные: по характеру, по национальности, по аппетиту, по женщинам? Но нас свела судьба, и мы уважали друг друга. Иначе не могли. Это была любовь к жанру, любовь к театру — и все это было взаимно. Прошло десять лет, я его очень часто вспоминаю. Я написал книгу о нем, потому что мне очень трудно без него. У него была потрясающая выдержка, она меня уравновешивала и часто спасала.
М. Ганапольский. Сколько лет вы проработали вместе?
Р. Карцев. Тридцать лет. И был один конфликт.
М. Жванецкий. Строго сказал. Следователи так разговаривают — какие конфликты у вас были?
Р. Карцев. Это был конфликт из-за женщины, но он быстро прошел. Неделю мы не разговаривали, играя на сцене, а потом она ушла куда-то, а мы остались. Кто кому уступил — не помню, не имеет значения. А вообще мы никогда не ссорились. Что нас держало вместе столько лет? Мужское братство, может быть даже мужская любовь. И потом все-таки — работа, театр. Я не хочу хвалиться, но мы все-таки открыли что-то свое в этом жанре: какой-то свой ритм, свой темп, свой смысл был всегда. Никогда мы не выходили без смысла.
М. Ганапольский. А был кризис этого жанра, ведь от всего устаешь? Или такие мысли : «Жванецкий исписался»? Или — ну почему нельзя почитать других?
Р. Карцев. Нет. Мы играли у Левитина и Хармса, и Чехова, и Зощенко, и Алейхема. Давали таким образом Мише отдохнуть — и опять к нему возвращались.
М. Левитин. Вы понимаете в чем дело — им невероятно повезло. Наверное, как артисты много добившиеся, они все это в глубине души знают, но об этом не принято говорить. Они родились вместе с автором, а автор у них поэт и большой поэт. Когда вы говорите о репризах и эстраде, вы имеете ввиду то, что мы сейчас видим на нашей сегодняшней махровой, грубой, как бы злободневной, тяготеющей к мгновенному успеху эстраде. А у них был воздух — Жванецкий умеет писать воздух, он даже об этом сам не задумывался. Поэтому он так нужен сейчас театру, и будет нужен не только эстраде, но и театру потом. Он впускает в свои произведения артистов, он учитывает чужое присутствие, и это — чудо, что все у них так произошло. Витя, конечно, всегда был на стороне автора. И если говорить о заинтересованности Ильченко, то он всегда был со стороны автора, а не эстрады. Он с колоссальным наслаждением делал то, что не перерезало его душу, не меняло его убеждений, ничего. Он сверкал в этом. Он был свободен именно потому, что ничто не давало ему сфальшивить. Я их двоих видел на конкурсе, где они победили — я не могу передать, что это было. Еврей написал, еврей играет, а тут наш человек стоит, и такой тоже хороший. И, кажется, ему нравится этот еврей — ведь Витя иногда как дядька был при Роме. И это не резонерство, это такие амплуа. Ромка — мужчина, и никто его не упрекнет в другом, но с Витей в паре он был ребенком. И это было очень интересно. Очаровательное дитя и рядом — белокурый, снисходительный, умный, и с хорошим текстом — Витя. Это были не тексты, а воздух театра. И они были не на эстраде, а в искусстве.
М. Жванецкий. Хочу кое-что пояснить, насчет нашего знакомства с Витей. Я учился тогда в Одесском институте инженеров морского флота на третьем курсе. Кто-то ко мне пришел и сказал: «Слушай, есть такой смешной парень, он с юмором, он в самодеятельности? » И мы его взяли к себе. На наш факультет механизации портов поступил человек, который хотел плавать. Он приехал из Борисоглебска и принадлежал к старому аристократическому роду, к роду летчиков. А его почему-то потянуло к морю. И он поступил, хотя у нас в институте морем и не пахло. И мы подружились. В самодеятельности я пытался играть, он же играл талантливо, я был при нем, как вы говорите, резонером. В нашем репертуаре были только куплеты Набатова, куплеты Лумумбы, и мы, загримированные в черное, их пели: Набатов с братом.
М. Ганапольский. А кто вам писал куплеты?
М. Жванецкий. Мы их воровали — нам люди присылали из Москвы. Пели мы какое-то время эти куплеты, а потом я говорю: «Витя, что же мы поем чужие куплеты, давай что-нибудь сами сочиним». И мы у меня дома, на улице Комсомольская, начали для себя писать. Так появилась пара : Ильченко — Жванецкий. Начали выступать. Хорошая была пара — потому что Витя был чистым : абсолютная, незамутненная чистота. Не знаю, почему его к морю потянуло? Жить бы ему да жить в Борисоглебске, и быть там крупным начальником. Так нет — мы вытащили его из этой чистоты, погрузили в мир эстрады, я жалею об этом до сих пор. Потому что, находясь на этой вершине, которая ниже многих вершин, — ты теряешь здоровье.
М. Ганапольский. Поразительная вещь. Михаил Захарович, /Левитину/ объясните мне, как же так получалось: стоят два человека, читают ни о чем, и публика это ест, и народ в полном счастии?
М. Левитин. Я не имею никакого отношения к этому как режиссер, и слава Богу, потому что в принципе только поздний Жванецкий требовал уже кого-то третьего, чтобы кто-то разобрал текст.Но это не чушь. Как это — чушь? Я даже растерян. Просто легко о чем-то существенном! Не знаю,я не воспринимаю это как чушь. Вы меня все время возвращаете к какой-то эстраде, а так получилось, что в самом начале своей работы, параллельной театру, я делал два первых монолога Хазанову, два первых монолога Новиковой, и два — Любе Полищук. И потом оказался первым режиссером у этой пары — это фантастика какая-то. Эстрада вошла в мою кровь, и я люблю ее прививать драматическим артистам.
М. Жванецкий. Ну какая же это чушь — вы же сами чувствуете, что за этим что-то стоит. Я не могу никак отзываться о своем творчестве — это не мое дело совершенно. Современные журналисты надоели мне вопросами — что вы думаете, что вы написали. Это полная беспомощность девочек, которые меня об этом спрашивают. Я не могу говорить сам о себе. Я продолжу рассказ о Вите. Витя, с которым мы с третьего курса начали писать, вначале — Ильченко и Жванецкий, потом у него хватило мужства понять, что он авторский человек, но он но все-таки он отшел. Мы создали с его помощью несколько спектаклей в городском студенческом театре. Рому я увидел во дворце моряков, где он прятался за стулом, одевал маску, выходил — и из-за стула поднимался другой человек. Это делал тогда Райкин, и мы все ему подражали. Рома же делал это потрясающе. По-моему, я же его и пригласил к нам. Рому взял первым Райкин. Потом Рома потащил Витю — и началась вторая жизнь Виктора Ильченко. Его нам всем очень не хватает. Рома сейчас может жаловаться, что я не пишу для него — потому что нет Вити. Когда был Витя, я мог писать диалоги. Мною Витя руководил немножко, он вместе со мной создавал. То, что я пишу сейчас, Роме не подходит. Это о тяжелой судьбе Ромы Карцева, потому что ему приходится выходить на публику и соревноваться с оголтелыми юмористами, вызывающими хохот из любого положения, говорящими все, что угодно — шпалами по органам, все это вызывает смех, гинекологический смех. Это уже хохот с воем и воплем. И смотреть на хохочущих сейчас невозможно. Рома с моими сегодняшними текстами такой хохот не вызовет, а он вынужден соревноваться. Поэтому нам не хватает Вити. Мы потеряли очень многое?
Р. Карцев. Мы сделали примерно 500 вещей, может быть больше. Только у меня — сто монологов. И всегда был смысл.
М. Жванецкий. И было высочайшее жюри из интеллигенции, которая еще жила в этой стране, но разбежалась. Я не говорю уже об Одессе, в которой она вообще больше не живет. Я говорю об интеллигенции научной — о почтовых ящиках, о Пущино, о Черноголовке и институтах, где, собственно, мы и выступали. Это было высочайшее в мире жюри — те, кто к нам приходили. Кто оценивал песни Высоцкого, кто оценивал произведения Карцева-Ильченко? Оценивали люди, которых страна сейчас растеряла. Устраивались полуподпольные концерты, на них собиралась большей частью научная интеллигенция. И ребята, которые работали над бомбой, в свободное время хохотали над нашими рассказами. Они понимали теорию относительности, они ее знали изначально как научные люди.
М. Левитин. А сейчас ощущение от всего, что делают на эстраде — это ощущение мычания. Что же касается дуэта Ильченко — Карцев? Они могли уйти: не хотите нас принимать — мы не будем настаивать на своем пребывании. И это очень мощно шло от Вити. Потому что Ромка все-таки существовал в фарватере Райкина, если условно говорить, он шел в фарватере этой школы звездной, Витя — нет. Витя всегда стоял как пилигрим чаплинский — одной ногой на Парнасе, другой — на профессиональной эстраде, и потрясающе балансировал в этой ситуации. А вообще мы говорим о паре клоунов. Вы понимаете, какой подвиг совершает сейчас Роман — ему ведь, действительно, очень нелегко, ведь рядом с ним всегда есть кто-то, кого нет. Это психически тяжело, не только психологически. Были Миров и Новицкий, Шутов и Рыкунин, Миронова и Менакер — масса людей, которые в одиночку не работали, когда второго не стало. Это невероятная вещь. Ушел клоун, ушла половина целой и блестящей вещи — не знаю, как объяснить. Все, что я помню о Вите, — это легкое воспоминание и никогда — неприятное. Хотя если ему что-то не нравилось, в этот момент он становился почти брезглив по отношению к ошибке. Секунда такой гримасы — и все, Витя предлагает пойти на пляж, закончить репетицию и разобраться. И невероятно пластичен он становился к концу жизни — мог выполнить любые задания. Я говорил и с Виктюком, и с Марком Розовским — они после меня работали с ребятами — они Витю очень любили.
Р. Карцев. И еще по поводу пластичности Вити. В театре Райкина он начинал, танцуя Глюка. Он с Соловьевой в тонкой тунике на полном серьезе танцевал Глюка. Весь театр собирался смотреть. А они так серъезно танцевали! Это у Райкина была такая миниатюра. Потом я временно ушел из театра, Витя остался. Когда я вернулся, мы с ним опять играли миниатюры. И вот, недавно, я посмотрел одну из этих миниатюр, называлась она «На складе». Витя в этой миниатюре стоял сзади меня, и я его никогда не видел. Как он сзади играет этого брезгливого человека — спиной играет! Это фантастика! Была еще одна миниатюра, где он тоже стоял за мной? Когда я смотрю эти пленки, я думаю: господи, я же не видел, что он там делает! У него в последние годы, особенно в спектаклях «Птичий полет» и «Браво, сатира», были большие, сильные роли. И последний наш спектакль — «Политическое кабаре» — там были потрясающие вещи. Я смотрю на эти пленки и только сейчас вижу, какой он на самом деле. После операции он прожил месяца два, приходил на репетиции. Удивительный человек. Хорошая у нас была тридцатилетняя жизнь, по-настоящему.

Другие ссылки

Легенда Одессы, Светлана Мазурова, «Российская газета-Неделя» — Северо-Запад. № 5329, 3.11.2010
Абсурд Карцева, Радио Свобода, 20.05.2009
Роман Андреевич Карцев, РИА Новости, 20.05.2009
Артист Роман Карцев: «Время шариковых не пройдет никогда», Веста Боровикова, Новые известия, 27.07.2007
К юбилею спектакля «Хармс! Чармс» Шардам", Александр Плетнев, Радио Свобода. Российский час, 19.04.2007
Увидеть Рому и умереть!, Евгения Ульченко, Аргументы и время, 22.11.2006
Беседа М. Ганапольского с М. Жванецким, Р. Карцевым, М. Левитиным в эфире радиостанции «Эхо Москвы», «Эхо Москвы», 21.01.2002