На выдохе

День Победы театр «Эрмитаж» отметил премьерой «Последнего письма» (глава из романа Василия Гроссмана)
9 мая в саду «Эрмитаж» мысли в голове крутились все больше грустные. Судите сами: в Берлине к этому дню мемориал в память жертв Холокоста открыли, а у нас вот Сталина как будто из-под земли выкопали. Как говорится, почувствуйте разницу. И пусть он там (в саду «Эрмитаж») на земляной клумбе не один сидит, в компании с Черчиллем и Рузвельтом, а все равно неприятно. Не из-за того только, что на фоне этого злодея-истукана тут же, радостно улыбаясь, принялись фотографироваться бездумные молодые люди. Более всего печально, что немцы в день нашей победы пострадавший народ поминают (все шесть миллионов на стелах перечислены, никто не забыт), а мы по неискоренимой привычке — властителя.
По случайному совпадению в этот день на малой сцене театра «Эрмитаж» сыграли премьеру, мыслям этим неожиданно стойко противостоящую. Люди, к ней так или иначе причастные, без торжественных фанфар и почетных гостей возводили тут свой памятник, и это был памятник не власти — народу. Писать подобного рода высокие слова неловко крайне, но «Последнее письмо», увиденное 9 мая, именно их востребовало, ничего не поделаешь. Режиссер Николай Шейко придумал представить на сцене одну главу из романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». В годы перестройки роман этот, освобожденный от цензуры, произвел сильное впечатление, читался взахлеб, а потом, как это водится в нашей стремительно несущейся невесть куда действительности, благополучно забылся. Глава «Последнее письмо», может быть, самая в нем впечатляющая. Текст невероятный, в прямом смысле душераздирающий, читать его — большая сердечная мука, а слушать — еще большая. Пережить ее пожелаю каждому, сейчас она как никогда необходима — чтобы от накативших перемен очнуться и почувствовать себя в конце концов человеком. Это предсмертное письмо матери к сыну, написанное из гетто маленького украинского городка. Никаких специальных ужасов там нет, вот только осознание скорой смерти звучит в каждом слове.
На спектакль в этот день пускали без билетов, угощали фронтовыми ста граммами, а потом вели в зал. Слово «спектакль» к тому, что мы увидели, подходит плохо. Николай Шейко и художник Валерий Фомин минимально деликатными средствами создали обстановку и музыкальный фон, поддержав актрису Александру Ислентьеву в главном, наверное, событии ее актерской жизни. Ислентьева — актриса «Эрмитажа», в репертуаре занята мало, сказать, какая она актриса, не смогу и сейчас. В «Последнем письме» она играет удивительно. Впрочем, слово «играет» тоже сюда не идет. Это, похоже, тот случай, о котором писал Пастернак, здесь и в самом деле кончается искусство «и дышат почва и судьба». Никакого внешнего надрыва (в него так легко скатиться, что и подтвердил ее партнер Александр Скворцов, сына обозначающий и, увы, не удержавшийся от демонстрации переживания), слез и прочих атрибутов, годных для трагедии. Тут переживание, загнанное глубоко внутрь, которое уж точно не стереть финальными аплодисментами, от такого не сразу оправишься. Так сейчас, пожалуй, и не играют, не модно. А в конце случилось и вовсе невиданное — актеры, откланявшись, ушли, а публика продолжала сидеть, как придавленная. Наверное, это и есть катарсис.