Начать надо, как и полагается, с рождения. Только это будет не день рождения Сергея Довлатова, а рождение слов. И даже не его слов, а слов о нем. Небольших эпитетов и сравнений, столь щедро разбросанных по страницам воспоминаний его друзей.

«Архангел-тяжелоступ», «самодвижущийся памятник молодому Маяковскому» (Виктор Кривулин). «Неаполитанская наружность», «брюнет с очень короткой стрижкой, крупными, правильными чертами лица и трагическими восточными глазами», «весь прямо соткан из литературы», «блистательный», «артистичный», «остроумный» (Людмила Штерн). «Вдохновенный виртуоз беседы», «изумительный рассказчик», «чуткий слушатель» (Андрей Арьев). И так до бесконечности.

Из этих слов и словосочетаний рождаются предложения, ассоциации, параллели. Намечаются контуры — нет, конечно, не самого Довлатова и не его книг, но очертания фундамента, трамплина для разговора о нем.

Вот слова близкого друга Довлатова Андрея Арьева:

«Сам прозаик говорил, что его задача скромна: рассказать о том, как живут люди. На самом деле он рассказывает о том, как они не умеют жить. И понятно почему: насущного навыка жить лишен был прежде всего сам рассказчик — собственной своей персоной.

Помноженное на талант неумение жить „как все“ в шестидесятые-семидесятые годы, когда Сергей Довлатов шагал по ленинградским проспектам и закоулкам в литературу, было равнозначно катастрофе. Судьба обрекла его на роль диссидентствующего индивидуалиста. Заявлявший о себе талант силою вещей очередной раз загонялся в подполье.

Провиденциальный смысл в этом, конечно, тоже наличествовал. „От хорошей жизни писателями не становятся“, — горько шутил Довлатов.

Из просматриваемого лабиринта он, к счастью, выбрался. И выбрался — писателем. К несчастью — по другую сторону океана.

Родившись в эвакуации 3 сентября 1941 года в Уфе, Сергей Довлатов умер в эмиграции 24 августа 1990 года — в Нью-Йорке.

Ленинград и Таллинн — еще два города, без которых биографию Довлатова не написать, особенно без Ленинграда. Как художник он опознал себя в городе на Неве. И надо сказать, к каким только художествам — во всех, в том числе не слишком благовидных, значениях этого слова — не подвигал его этот город! Но все вроде бы изменилось и в нашем отечестве, и в нашей северной столице, даже ее название. И ничего не изменилось. Ведь и Ленинград не вдруг, а вновь стал Петербургом. Да дело, впрочем, и не в названиях. Дело в ином — то, что было близким Сергею Довлатову, осталось близким и нам:

Нет, мы не стали глуше или старше,
мы говорим слова свои, как прежде,
и наши пиджаки темны все так же,
и нас не любят женщины все те же.
И мы опять играем временами
в больших амфитеатрах одиночеств,
и те же фонари горят над нами,
как восклицательные знаки ночи…

Так давным-давно, в дни нашей литературной юности, писал неизменно восхищавший Сергея поэт. Тени их обоих блуждают теперь над сумеречной Невой.

С февраля 1979 года — около двенадцати лет — Довлатов жил в Нью-Йорке, где окончательно выразил себя как прозаик. На Западе, в США и Франции, выпустил двенадцать же книг на русском языке. Плюс две совместные. Одну с Вагричем Бахчаняном и Наумом Сагаловским — „Демарш энтузиастов“ (1985).

И вторую с Марианной Волковой — „Не только Бродский“ (1988).

Стали его книги издаваться и на английском, и на немецком языках. При жизни переведен также на датский, шведский, финский, японский, печатался в престижнейших американских журналах „Ньюйоркер“, „Партизан Ревью“ и других. Самым лестным образом отзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хеллер, Ирвинг Хау и Виктор Некрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович».

А вот и другой отрывок из вступительной статьи Андрея Арьева к собранию сочинений Довлатова в 4-х томах, слова, быть может, еще более важные и уместные здесь, на этом сайте.

«Воссозданная художником действительность намеренно публична даже в камерных сценах. Она излишне узорчата, чтобы быть копией не стремящейся на подмостки тусклой реальности. Жизнь здесь подвластна авторской режиссуре, она глядит вереницей мизансцен».

И еще.

«Композиционно довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на микроновеллы. Как в чеховском театре, граница между ними — пауза. Любая из них грозит оказаться роковой — какой бы веселый, напрашивающийся на продолжение эпизод она ни заключала. Да и что ж веселиться? Хотя автор и превратил юмор в своего Вергилия, он знает: райские кущи на горизонте — безусловно декорация. Его странствия обрываются за кулисами, в весьма неуютном пространстве. В этой области уже не весело, а грустно. Грустно от нашей суматошной, пустой и трогательной жизни. Так литературный метод сплетается с судьбой. И вот что я думаю на этот счет: если человека спасает от катастрофы лицедейство, то — надо играть.

Так играл пред землей молодою
Одаренный один режиссер,
Что носился, как дух, над водою
И ребро сокрушенное тер.
И, протискавшись в мир из-за дисков
Наобум размещенных светил,
За дрожащую руку артистку
На дебют роковой выводил. ..

Мне всегда хотелось переадресовать Сереже эти пастернаковские, Мейерхольдам посвященные, строчки».

Книги Довлатова читаешь на одном дыхании, а закрываешь с еле сдерживаемым чувством грусти от расставания с ними. Теперь на нашей сцене Довлатов обрел еще одну жизнь. А судить вам.