Хармс строже Введенского

В нынешнем декабре в России отмечают важную дату — столетие со дня рождения Даниила Хармса. О своем опыте работы с наследием этого удивительного писателя корреспонденту «Газеты» Кириллу Решетникову рассказал главный режиссер московского театра «Эрмитаж» Михаил Левитин. 

 — Спектакль «Хармс! Чармс! Шардам! или Школа клоунов», существующий в вашем репертуаре уже давно, показывает Хармса веселого и абсурдного, а постановка «Белая овца» — Хармса трагического. Ваше восприятие Хармса в целом как-то изменилось с тех пор, как вы начали им заниматься?

 — Ни к какому абсурду Хармс отношения не имеет, как и Введенский, как и вообще все обэриуты. Я об этом давно говорю. Я категорически отказываю обэриутам в возможности такого определения, и они бы себе тысячу раз в ней отказали. Это было совершенно реалистическое направление. Они себя называли «Объединение реального искусства». Это и есть реальное искусство. Просто мы не видели, какими мы стали в двадцатых годах. Мы не видим нашей реальной жизни, не представляем, до какого уродства может дойти человек. Обэриуты с фотографической четкостью воспроизводили годы, в которые жили. Они проникли в это время мощнее, чем Зощенко, мощнее всех других, даже обладавших острым взглядом и наделенных юмором. Они так туда вошли? Они перевоплотились в окружающее, почти слились с ним. Это самое главное, что нам нужно было понять. В 1980-е годы мы открыли юмор Хармса. Первыми в мире мы поставили громадное трехчасовое представление, где все совпало по всем компонентам, просто совпало — такое бывает случайно. Дело не только в том, что играли талантливые артисты и работала мощная постановочная группа, — дело в том, что мы угадали. Фактически это была программа театра. Возникло мировоззрение? Театра без мировоззрения не бывает. Театр — не аппарат для постановки пьес и не гастроном, удовлетворяющий зрительный зал. Театр — абсолютно отдельное, самостоятельное, мыслящее существо. Каковым, собственно, и является наш театр на протяжении двадцати семи лет. Он говорит о своем. Так вот, юмор Хармса был нами угадан — залу всегда было очень весело и легко. Потом спектакль изменился, первые исполнители ушли. Сейчас веселье продолжается, но оно беспочвенное — это хороший спектакль для тех, кто не знал того, первого спектакля. А более поздний Хармс тоже совпал с настроением театра, с его зрелостью. Появилось желание по-другому взглянуть на несчастного Даниила Ивановича? Несчастного, потому что его в хвост и в гриву эксплуатируют все кому не лень. Когда-то в своей «Книге, написанной второпях» я заметил, что для того чтобы приобрести индивидуальность, люди срочно ставят Хармса: им кажется, что они от этого становятся интереснее, забавнее и сложнее. Хармс изнасилован по всем статьям. Его, не задумываясь, бросают в горнило эксцентрического театра. А мы определяем его как писателя-реалиста, ищем реальные мотивировки поведения его персонажей.


 — Как же все-таки появилась «Белая овца»?

 — Это было через восемнадцать лет после «?Школы клоунов». Я, может быть, даже и не собирался ставить Хармса. Но вдруг понял, что он может ответить на целый ряд каких-то философских вопросов, если только вопросы нашего существования можно называть философскими и не философскими. Идея возникла по прочтении рассказа «Помеха», который мне никогда не давал покоя. Казалось бы, такой простой рассказ? Мужчина и женщина нашли друг друга, они должны быть близки, между ними возникают тончайшие отношения, хотя и вполне чувственные, эротически откровенные. Можно даже представить себе, что автор посмеивается над ними, видит их со стороны, но это не так: Хармс — земное существо, и одновременно с этим — существо, разгадывающее, как он говорил, некий секрет бессмертия. И вот в самый яркий момент внутренней связи героям мешают, их прерывают. Это, даже вне связи с рассказом, всегда было для меня страшно важно и интересно: почему нас прерывают, как потом вернуть этот момент, как его восстановить? Из этого рассказа и родился спектакль — любовный Хармс. Я думаю, что этого уж точно в мире не было. Это был Хармс, увиденный через любовь, через одиночество, через страх смерти. Там была очень важная тема взаимоподдержки, сострадания. Это был именно такой Хармс — и он есть, это спектакль очень живой.


 — Те композиции из вещей Хармса, которые используются при постановке, выстраиваете вы сами. Как вы отбираете тексты, что для вас при этом наиболее существенно?

 — Если спектакль кажется вам гармоничным, значит, я отбираю их правильно. Это все, что я могу сказать. Как отбираются тексты, как складывается музыка спектакля — это вопрос моей интуиции, моего умения и понимания. 


 — Хармс — не единственный обэриут, к которому вы обращались?

 — В нашей жизни был еще Введенский — мы объездили всю Европу со спектаклем «Вечер в сумасшедшем доме». С моими студентами я сделал спектакль «Кругом возможно Бог». Была также «Елка у Ивановых», которую я поставил в Театре омской драмы. Он шел в огромном зале этого театра три года с аншлагами. Года четыре назад Омская драма — а это очень знаменитый театр — предложила мне сделать какой-нибудь спектакль, и я сказал: а давайте поставим пьесу, которую невозможно поставить в репертуарном театре. Ставить «Елку у Ивановых» в нормальном театре просто нельзя — рискованно, опасно. А у нас получился красивый предновогодний спектакль. Обэриуты связаны у меня с Новым годом. Не только потому, что Хармс под Новый год родился, но и потому, что они — счастье.


 — Хармс и Введенский близки биографически и литературно, в то же время очевидно, что они абсолютно разные. В чем для вас главное различие между ними?

 — Соприкасаются они только за счет общих пристрастий, близости некоторых взглядов и монотонной повторяемости образов. Я бы сказал так: Хармс значительно строже и конструктивнее Введенского. У Хармса есть некая позиция по отношению к материалу, с которым он работает. Он - артист и комедиант. Введенский — поэт пушкинского ряда, бессмертный богемный человек. Хармс — не богема, а цирк. Хармс — более западный человек, чем Введенский. И он был гораздо образованнее Александра Ивановича. Недавно я был в Белграде по случаю столетия Введенского — меня пригласили обэриутоведы. И я, по крайней мере на момент своего выступления, сумел их убедить, что, скажем, никаких сложных аллегорий, связанных с птицами, у Введенского нет — просто он жил напротив зоопарка.


 — В конце декабря у вас намечается премьера новой постановки по Хармсу — кантаты «Спасение»?

 — Кантата «Спасение» уже была показана театром два года назад, в день рождения Хармса и накануне его. Мы ее сыграли всего два раза, хотя такого обычно не бывает. В прошлом году она не шла, а в этом году снова будет в связи со столетием Хармса. В черновиках, в каких-то сносках, ссылках и примечаниях я нашел текст кантаты, написанной Хармсом, по-моему, в 1939 году. Кантата есть кантата, она обычно посвящена каким-то очень важным торжественным событиям. Хармс доживал свое время под многочисленные государственные кантаты. Он сочинил кантату о том, как две девушки пошли купаться и стали тонуть, а с корабля увидели, что они тонут, спасли их, и все начали мирно и весело выпивать. Я предложил чудесному композитору Андрею Семенову — это наш завмуз и актер, человек, довольно хорошо известный артистической Москве, — написать музыку. В постановке есть сюрпризы. В ней участвует несколько очень известных телевизионных людей, а также мощные вокалисты, которых знают в Европе. В частности, в предыдущих представлениях пела Моногарова. А еще играл оркестр русской филармонии под управлением Ведерникова. Длится кантата очень недолго — час десять без антракта, но там громадное количество исполнителей. Попасть на нее практически невозможно. Я не уверен, что можно войти в одну воду дважды, но в тот раз это было счастье для тех, кто присутствовал. Это была абсолютная импровизация. Сейчас это импровизация уже зафиксированная. Но сюрпризов будет все равно много.