Про Таирова, про меня и про Мишу

В последнее время я очень мало читаю. Если читаю, то только то, что уже читал. Или, как правило, тех авторов, которых ставлю. А тут Миша Левитин подарил мне свою книжку о Таирове. Я заглянул и, волнуясь, проглотил её за три дня. Хотя в это время репетировал в поте лица и имел массу других беспокойств.

По утрам, когда перед репетицией раскрывал книгу, чувствовал, как у меня просто кишки болят. Конечно, тут все соединилось: моё беспокойство по поводу собственных репетициях с очень схожими беспокойствами, которые были у Таирова, а также с беспокойствами, которые, полагаю, были, есть и будут и у Миши. Это, очень понятные мне, наши общие — нажитые за всю жизнь — профессиональные беспокойства. Я бы даже сказал — наша обычная, непрекращающаяся, профессиональная боль в кишках. Она не оставляет, нас, режиссёров, никогда. Это чувство преследовало меня всё то время, что я читал книгу «Таиров» — книгу, написанную моим другом и коллегой Мишей Левитиным.

Кто такой Таиров, я, естественно, понимал. И про спектакли его тоже довольно хорошо знал. Когда-то, в моё еще вильнюсское время, когда я только готовился быть режиссёром, в местной библиотеке я украл, признаюсь, оранжевую книжку «20 лет Камерному театру» и сборник Таирова «Записки режиссёра». Никто в литовской библиотеке, думаю, понятия не имел, кто такой Таиров и что у них вообще существуют такие книжки. Поэтому я так легкомысленно, абсолютно не задумываясь, их себе присвоил, и никто этого даже не заметил. Обе книги до сих пор стоят у меня на полке.

В общем, я был в курсе, я был подкован. Я имел представление о Мишином герое. И тем более, я знал о трагическом конце таировской биографии. И Эренбурга я читал, и помню его впечатляющие строчки о том, как после закрытия театра Таиров ходил по Москве, искал афиши своего театра, а потом попал в психиатрическую лечебницу. А позже я узнал и про расстрел Мейерхольда. Я вообще много и рано узнал про всяких других режиссёров, которых мучили — арестовывали, запрещали, расстреливали, в спектаклях которых вымарывали куски, спектакли которых запрещали. Да и сам я испытал кое-что потом на себе.

Поэтому, когда я читал книгу Левитина, кишки болели даже не столько от того, что я заранее знал, как Таиров погиб. Больше всего меня изматывали пересказывания повседневных забот режиссёра Таирова и, особенно, Таирова — руководителя театра. Какую роль дать, какую пьесу выбрать для Коонен, главной артистки театра, являющейся заодно и женой (и то и другое осложняет ситуацию)… Нескончаемая головная или, скорее, зубная боль — взаимоотношения с артистом, с тем или этим, с ним или с нею, и даже не твои с ними взаимоотношения, а их — с тобой… А ещё начальство, зритель, зал, билетёры, цены, канализация, чистота на подоконнике, пресса… Что ещё? Что ещё?!. Может быть, не обо всём этом сказано в книге впрямую, но за тем, что написано, всё это стоит. Всем этим живёт Таиров. Всем этим болеет Левитин, во всем этом они варятся. И очень важно в этом опасно бурлящем вареве не вскипеть, не взорваться. А ещё — очень любопытно понять, какое твоё место в театральном процессе… Какое место ты занимаешь? Вот есть Станиславский, есть Мейерхольд, Вахтангов уже появился, есть, говорят, даже Немирович-Данченко, и это уже вообще чёрт знает что такое… А ты? Где находишься ты?!

Эти дурацкие проблемы — эти такие, в общем, детские заботы — тебя волнуют, потому что ты сам выдумал эту игру, ты сам её затеял. Сам закупорил себя в коробке для детской игры, в коробке, которую все называют «театром». Закупорил в дурацкий, жестяной, железный, — нет! — железобетонный ящик. Я даже задыхался от отсутствия воздуха, читая всё это.

Чем дальше, тем больше в книге ощущаешь (и это замечательно передано!), что где-то как-то существует, слышится, бьётся другая жизнь: вроде как война грядёт, а до этого — революция, и поезд движется на Дальний Восток, и войска туда выдвигаются, и даже сам Таиров туда едет: ему интересно посмотреть на те места, где недавно шли бои. Да не интересны ему бои!!! Его интересуют даже не люди, которые там погибли, не политика, не страна, в которой он живёт. Все это… материал для его спектаклей. Возможный материал для спектаклей, для его воображения, это толчок, импульс к новой работе. Огромная жизнь и история шумят где-то параллельно, а человек, режиссёр, добровольно закупорил себя в «волшебную коробочку», как называл её Булгаков, а на самом деле в свинцовый ящик, тяжёлый и непроницаемый, — где не слышно ничего! — и там он действительно счастлив! И там у него — реальные проблемы: он должен ловчить, хитрить, придумывать ходы, хозяйничать и чувствовать себя хозяином, хотя вообще-то в любой момент может явиться Некто и ногтем выцарапать его оттуда навсегда. Но нет, вроде бы на этот раз пронесло. И опять миновало, и кажется, что-то удалось! Ну, бывает, мышка хозяйничает в норке и знает и про кошку, и про мышеловку, но пока всё обошлось. Конечно, всё ещё может случиться, уже и того прихлопнуло, и этого, но — опять, кажется, мимо нас.

В общем, читал я книгу, и кишки болели, потому что это было про меня. Хотя я точно не Таиров. Во всяком случае, в изложении Миши. Я уверен, что я совсем другой человек. Но это было про меня!? Потому что я той же театральной, той же режиссёрской нации, и, значит, мне это всё более чем знакомо. И Миша смог это всё так замечательно, так точно описать, потому что сам принадлежит к этой нашей поганой нации. Миша тоже (я в этом уверен) не Таиров и даже в большой степени его противоположность, но ему так понятны таировские проблемы. Ему так нетрудно перевоплотиться в Таирова, понять и прочувствовать ситуацию и логику другого режиссёра, и он легко может нафантазировать себе всё это, и меня этим всем очень задеть.

…А на изложение трагического финала Левитин тратит всего лишь три строчки, пересказывает вскользь, как общеизвестное. И это как-то очень правильно.

Правда, когда Миша пишет про детство Таирова, про его родственников, про его еврейство, мне почему-то не очень интересно. Для меня это…. как бы это сказать… общие места из еврейской семейной жизни.

А дальше всё замечательно: «Хороший режиссёр, — говорит Михоэлс про Таирова, — но плохой еврей». Помните это место? Пунктиром это (то есть еврейское) возникает, живёт в Таирове… Он и лютеранство принял, и в дружной семье Советов живёт, где всякий равен всякому, где полный интернационал, и слово «конфессия» не имеет никакого значения, но… Но кровь-то никуда не деть. Но темперамент не спрячешь, жестикуляцию еврейскую никуда не денешь, интонацию — хотя и говоришь на очень красивом русском языке — не поменяешь, завихрения какие-то еврейские всё равно останутся. Иначе говоря, природа возьмет своё.

Левитин написал биографию не вполне документальную. Просто на основе своих глубоких знаний и опыта он написал нечто своё, нафантазированное. «Алиса сказала», «Таиров ответил»… Он вкладывает им в уста целые диалоги, приписывает какие-то мысли, вряд ли существовавшие в реальности. Это всё меня не смущает. Это всё — игра, и мне откровенно намекают на условия этой игры. Не смущаясь, Левитин сообщает: так или возможно так написал или сказал Таиров, так или почти так думала Алиса Коонен. Вот-вот, так или почти так…

Начать книгу, как я понимаю, самое трудное. Подобранные Левитиным и приведенные в качестве пролога к книге цитаты современников о Таирове — потрясают. Очень уж безжалостная разноголосица. И ведь не последние люди пишут (а в советское время и Афиногенов — не последний). О Станиславском-то — нет разноголосицы. А тут такое резкое, даже отвратительное пренебрежение к Таирову. Да… производит впечатление. 

Не скрою, я пытался сопротивляться, ловил Мишу на мелочах: ой-ой, вот пошла беллетристика. А потом непонятно каким хитрым способом он меня включил в повествование, в тональность, и я стал воспринимать его текст не как беллетристику, а как театральную игру. Вроде не знаю, как было на самом деле, но поддаюсь, потому что, когда речь идёт о театре, мне очень легко себе представить, что именно так оно и было.

Был ли Таиров именно таким, как его описывает Левитин? А мне безразлично. Я же читал не историческое исследование. Я читал про себя. Нет, очень многое в нём мне совсем не близко. И даже противно. Читаю: Таиров быстренько сообразил, что на Дальний Восток ехать надо, так диктует хитроумная коньюктура. Пожалуй, я бы не смог так ловко придумать. И вообще… У меня кишки болят не потому, что Таиров мне симпатичен, а потому, что я его понимаю: приходится крутиться, юродствовать, чтобы спасти театр. Выглядит не очень симпатично. Но смешно кивать на кого-то. Полагаю, что и я не всегда симпатичен бываю. Не про то речь!

«Таиров» — это, конечно же, иносказательно и очень отвлеченно автобиография или исповедь Левитина. Хотя к исповеди он не готов. Это игра. Все Мишины фантазии (а он много фантазирует), ясное дело, продиктованы его опытом, жизненным и профессиональным, но это и мой опыт, и опыт любого режиссёра, если он достаточно сознательно себя анализирует. Историк театра может прочесть книгу иначе. «Все было не так», — скажет он или она. Но Левитин пишет столько же про Таирова, сколько и про себя, в том смысле, что и он — человек театра. В книге масса самонаблюдений. Этим она и ценна. Этим она и воспринимается, как своя. Всяким, кто живёт театром.