Маяковского я хотел ставить всю жизнь...

Режиссерский монолог перед премьерой спектакля «О сущности любви»

Михаил Левитин, Специально для сайта театра Эрмитаж, 1.10.2006
В школе и на первом курсе института я хотел поставить «Про это» и «Медного всадника» вместе, позже разрабатывал для себя поэму «Облако в штанах» и все время пытался представить на сцене фразу «Вошла ты, резкая, как „нате“» — это была одна из основных ритмических задач, которые я решал.

Маяковский был во мне всегда. Особенно любовный. То ли потому, что недостижима эта сила страсти, то ли потому, что, наоборот, очень близка. Всё меня привлекало — и корявость, и сложность, и вязкость текста, и неудобство общения с ним, и постоянная тревога по его поводу, и многолетнее мое желание, и мое отношение к женщинам... И вот возникла идея ЭТОГО спектакля, когда на предложение Итальянского театрального фестиваля, я немедленно ответил: «Да-да, я готов на спектакль по Маяковскому».

Очень давно я утверждал, что на сцене имеют право существовать только стихи, и наш театр много лет учится их играть — последнюю премьеру мы сыграли по Пушкину. В Маяковском одновременно с невероятной интимностью всегда есть публичность — он демонстрирует свою боль. Не нарочито демонстрирует, но и не скрывает ее. В нем есть актерская ипостась, очень сильная, и стихи развернуты к публике, при боли их и трагедии они очень эффектны и невероятны.

О содержании — прежде всего в спектакле не будет Маяковского. В прессе было заявлено, что в подражание Таганке, чей спектакль по Маяковскому я никогда не видел, якобы у меня восемь Маяковских. Я могу сказать, что у меня нет не только восьми, но даже одного персонажа, именуемого Маяковским. Это принципиально, и если б в труппе было двадцать три Урбанских, похожих на поэта, я бы не дал им этой роли. Трагедия «Владимир Маяковский» держалась не только на гениальной лирике, но на его непосредственном пребывании на сцене, на его мощи. Поэтому композицию мне приходилось строить так, будто бы вся она и есть Маяковский — надо было сделать ее драматургически убедительной и натянутой, очень, очень... Чтобы уровень поэзии компенсировал отсутствие поэта, чтобы поэт являлся только через стихи, а персонажей в трагедии «Владимир Маяковский» и так много, они названы: Человек без уха, Человек с двумя поцелуями, Старик с черными кошками. Пользуются они, естественно, стихами Маяковского, но это не восемь Маяковских, а персонажи со сходной судьбой, люди, отвергнутые любовью — отвергнутые любовники. Фактически, самоубийцы.

В спектакль введены реальные документы и мемуары. Моя задача — увлечь зрителя интригой загадочной смерти, потому что я не уверен, что сегодня знают биографию Маяковского, понимают громадность этого поэта. Думаю, современному зрителю нужна колоссальная занимательность. А тут криминальная история, очень необычная, в ней действуют женщины, находящиеся друг с другом в глубоком конфликте. И мне даже нравится вначале показать документально-обывательскую точку зрения на происходящее, на факт смерти, а потом точку зрения поэта на самого себя. Возникает даже ощущение, что вся вторая часть написана и происходит после смерти.

Об оформлении — мое отношение к декорациям в театре очень сложное и простое одновременно: чем меньше, тем лучше. Мне нужна среда, а не конструкция... Да не нужно мне ничего, особенно после ухода Давида Боровского — его мудрейшее понимание пространства меня интересовало гораздо больше, чем мое собственное, с ним я считался. Он всегда присутствовал и иногда вел спектакль, формовал спектакль, но никогда никому не мешал, и учитывал абсолютно всё. В театре надо либо чтобы художник все учитывал, либо чтоб его не было... Трудно сказать, что на сцене нужно стихам, — нужен цвет, он будет.

Последнее время мне и коллегам-режиссерам активно не нравится сложившийся стиль общения с прессой. Вернее, у прессы, как мне кажется, неверный посыл. Они приходят только на премьеру и пишут только о премьерах. Журналисты не приходят на второй, на пятый спектакль, не понимая, видимо, что спектакль существует в развитии, актеры должны что-то освоить НА ПУБЛИКЕ. Пресса же приходит в момент, когда актеры публику видят впервые, и, чаще всего, резко и беспощадно оценивает их игру раньше времени. Мне жаль актеров, и я решил в этот раз спектакль показать «своим зрителям» на репетициях, не смотря на то, что на меня действует поле любого человека. А когда будет премьера, придут те, кто ходит на премьеры и пишет о спектаклях. В этом спектакле мне не удастся обойтись без сочувствия и соучастия зрителя. Я бы не хотел орать в пустыне.

В спектакле играют три замечательные женщины: Ира Богданова, Катя Тенета и Оля Левитина, играют Храпунков, Амиго, Ковальский, Шульга, Кулаков, Скворцов — не называю их роли, но они будут очень разные, на репетиции из общего текста уже возникают совершенно разные индивидуальности персонажей. В настоящем ёмком тексте, особенно таком, колючем, неуклюжем, бесформенном — трудно прийти к рифме, трудно понять его организацию, но по пути возникают признаки персонажей, личины. Ставя поэзию в театре, я обнаруживаю даже не лики ее, а бесконечные личины одного и того же стихотворения, одной и той же строки, разные-разные-разные. У Маяковского таких превращений очень много. А у меня есть актеры, которые могут это вживую, физически воплотить.

И еще надо помнить, что Маяковский был великим театральным драматургом. Мейерхольд это в нем разгадал, поставил «Клопа» и «Баню», то есть всё, кроме трагедии «Владимир Маяковский», но, по его собственному признанию, получилась только первая половина «Клопа». Театр Маяковского — это совершенно новая история. При этом «Владимир Маяковский» — это довольно рыхлая и бесформенная фигура, которую объединял на сцене сам Владимир Владимирович. Со временем, я думаю, он написал бы настоящую трагедию, но здесь не только традиционной, но и своей драматургии еще нет. Конечно, завязь конфликта отношений присутствует, однако когда речь идет о театре, понимаешь, что человек с ТАКИМ лицом, как его лицо, с ТАКИМ голосом, как его голос, — мог быть протагонистом. Он просто выходил на сцену, и всё приобретало форму и смысл. Как говорил о нем Олеша: «пиджак синий, брюки серые и глаза... невыносимые». Вынести глаза и зал уже твой... А остальное: персонажи не обязательные, могли появиться такие, могли появиться другие, стихи могли прозвучать в этом месте, а могли и в другом. Но стихи совершенно гениальные. Даже не требуют, как мне кажется, спора с кем-то. Не хочу спорить.

Фактически я не прикасался к драматургии Маяковского, но добавил в пьесу отрывки из «Облака в штанах» и «Флейты-позвоночника», чтобы зрителю было понятнее, они усиливают любовную линию открытым любовным ходом. Эта пьеса Маяковского — эскиз на тему трагической любви, преддверие его любовных поэм. Мотивы одни, они легко соединяются. Можно сказать, что и Маяковский писал всю жизнь одно большое стихотворение. Конечно, тематически он мог написать о чем угодно, но государственное задание я отвожу в сторону. Я думаю, что если современный человек почитает его партийно-советские стихи более позднего периода, он сойдет с ума. Даже в любовных стихах Татьяне Яковлевой идет хорошо написанная, но какая-то буза, и вдруг — «иди ко мне на перекресток моих больших и неуклюжих рук»... Хотелось бы, чтобы мы побыли Маяковским — не С НИМ, а ИМ побыли немножко. Я очень хочу, чтобы к нему вернулись.

Мои актеры — люди, с которыми можно разговаривать об очень сложным вещах. Во всяком случае, для меня сложных, и театр, которые они строят, театр сложный при всей наивности и простоте восприятия жизни как таковой. Традиция и язык этого театра требуют даже не многочисленных умений, а очень большой внутренней пластики, внутренней душевной пластичности, готовности посвятить себя чьей-то тайне. Мы не иллюстрируем текст или режиссерский замысел, я отношусь к литературе с уважение, она вполне может без меня обойтись. Мне нужно, чтобы актеры рисковали меняться, рисковали стать богаче, ярче, мне кажется, что это важно.

И в этой пьесе я очень многое проверяю через артистов и меняю композицию на репетициях крайне резко. Актеры должны отзвучать, и я начинаю понимать: хватит, достаточно 3-4 актерских реплик, не нужно сцен больших, а иногда нужно. На одной репетиции у Ольги был монолог, достаточно сильный, из воспоминаний Вероники Полонской. Как только она начала говорить, я вдруг услышал, что эти слова не о Маяковском, а о себе. Это интересно в контексте ее книги мемуарной, а на сцене нужно, чтобы было о нем, о факте, об основном событии, об этом конкретном самоубийстве, и важно, что только она ЭТО видела, и недавно еще дыхание стояло над губами, и слово готово было сорваться, но так и не сорвалось. Как он писал: «на кресте распят измученный крик». И когда она говорила что-то о себе, о своем отношении, об аборте, который она от него делала, ее существование на сцене было бессмысленно и подсказало мне, что этого быть не должно в спектакле. Только я дал ей другой монолог, она блестяще справилась. Это очень странно — словно вмешивается сам Владимир Владимирович. Ну, не позволит он, чтобы я о нем пошлость сделал.

На репетициях я очень много рассказываю актерам. Я думаю, что это самое интересное в нашей работе. Близкими по стилю были репетиции у режиссеров двадцатых годов. Мейерхольдовские репетиции не были открыты по линии души, но культурные ассоциации он делал методом — исключая метод логики, анализа, работал ассоциативно. Актеры были окружены ассоциациями и какая-то из них становилась для них основной, визуальная очень часто. Они знали, как сказать, они знали, как присесть, и им можно было сказать: «Как на картине такой-то. Пойдите, посмотрите». Мейерхольд так работал. Таиров работал более распахнуто, но тоже все-таки в культурном контексте. Я работаю прежде всего в контексте человеческом и рассчитываю на нашу близость, на их интерес к моей жизни внутренней, а так как она включает сейчас огромный занятость Маяковским, то и они живут им. 

О музыке — кроме трех монологов на стихи Маяковского из симфонии Дашкевича будет в спектакле и другая замечательная музыка. Декорации готовит Гарри Гуммель, костюмы — Татьяны Кондрычина.

Материал подготовила Ирина Волкова

Другие ссылки

Маяковский как образец фальсификации, Алексей Семенов, Городская газета. Псков. № 51 (231). 16-22.12.2008, 16.12.2008
Режиссер из Черноморска, Юлия Ларина, Огонек, 15.01.2007
Записки на полях трех программок, Наталья Сажина, Империя света, 10.01.2007
Маяковский, любовь и немного пустоты, Григорий Аросев, Страстной бульвар, 1.01.2007
О сущности любви, Вера Павлова, TimeOut Москва, 11.12.2006
Не виноватая я, он сам пришел!, Наталия Каминская, Культура, 30.11.2006
Переборщили с любовью, Евгения Шмелева, Новые известия, 28.11.2006
Половой вопрос всегда ребром, Константин Рылёв, Новая газета, 20.11.2006
«Маяковского я хотел ставить всю жизнь», Ирина Волкова, Газета Культура, 16.11.2006
В области сердца, Елена Сизенко, Итоги, 13.11.2006
Михаил ЛЕВИТИН в эфире Радио «Культура», Марина Багдасарян, Радио Культура, рубрика ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, 10.11.2006
Владимир Владимирович и черный пиар, Юлия Черникова, Утро.Ру, 9.11.2006
Маяковский как стиль любви: премьера театра «Эрмитаж», Анастасия Томская, Газета «Труд», 7.11.2006
Из Интернета — О спектакле по Маяковскому, Интернет, живые журналы, сайт театра, 31.10.2006
О сущности любви, Weekend.ru, 29.10.2006
Человеческая трагедия непонимания, Алла Зусман, Для сайта театра «Эрмитаж», 27.10.2006
Маяковский возвращается на театральные подмостки, Марина Перелешина, Радио МАЯК FM, 26.10.2006
Маяковский возвращается на театральные подмостки, Марина Перелешина, МАЯК FM «Культурный ответ», 26.10.2006
Сегодня на «Худсовете», Телеканал Культура, 24.10.2006
Маяковского я хотел ставить всю жизнь..., Михаил Левитин, Специально для сайта театра Эрмитаж, 1.10.2006
Маяковский, Гофман, Ким..., Анна Гордеева, Время новостей, 16.08.2006