Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.1

Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Михаил Левитин
«Он был моим идеальным исполнителем»

Из всех моих бесконечных, как мне кажется, воспоминаний о Гвоздицком – и устных, и напечатанных, – может быть, только единственный момент не сохранился. Во мне он есть, но он ни для кого не звучал.

Возвращение к Гвоздицкому не входило в мои планы. Встреча с ним после того, что произошло… А ничего страшного-то и не произошло. Его уход в Художественный театр – очень тактичный, я бы даже сказал, очень плутовской, хитрый уход, чтобы не причинить мне ни малейшей боли, постепенный – он оставался играть в спектаклях нашего театра – все это, конечно, было, но было мной осознанно в период самого ухода. Я понимал, что Витя хочет. Витя никогда в жизни друзей не хотел обижать, хотя у него обиды получались, как у всех нас. Но затем, когда он уже уехал к Валерию Фокину в Петербург, появилась у меня мысль, что все-таки наша разлука с ним необязательна. Конечно, я его видел, в той или иной степени видел, не специально, случайно – в ролях, которые он играл в Художественном театре. Наверное, мне не везло, я попадал на не самые удачные его роли, и до сих пор считаю, что Художественный театр для него – не «свой театр». И прекрасный, любимый мной Олег Николаевич Ефремов – не «его режиссер». Я не утверждаю, что я – его режиссер. Возможно, где-то был и есть такой режиссер, специально для Гвоздицкого. Сам себе он тоже – не режиссер. Он нуждался в чужой руке, в чужой подсказке, чрезвычайно нуждался. Но тем не менее жизнь без него была… как это объяснить?.. его не хватало. Не хочу говорить слово «недостаточной» – это неправда, она была всегда достаточной, и без него тоже. Но его не хватало. Было ли это привычкой? Вряд ли. Все-таки он настолько неповторимый, что тебе казалось: из коллекции встреченных тобой актеров и людей пропало какое-то сокровище. Даже, может быть, ты сам его и обменял, или сам его отдал, но коллекция – не то чтобы неполная, – она неблестящая без него. И я решил попробовать еще раз. Так не бывает, в моей жизни ничего из повторений не выходит. Так Люба Полищук сыграла «Зойку», и ничего у нас с ней не получилось, не получилось возвращения в театр… Так и с Гвоздицким. 

Я решил поставить тогда мою повесть. Я ее очень любил, в тот момент любил. Сейчас, наверное, тоже люблю, но не перечитывал давно. Называется «Плутодрама». Прообразом героя – далеким-предалеким, как выяснилось, прообразом – был Борис Глаголин – великий артист русский со странной судьбой. Не совсем такой, как у Гвоздицкого, но тоже с гастрольной, переменчивой судьбой. Трудный характер, непонятные цели, намерения – какой-то очень неспокойный человек, и в итоге – неприятный человек. Я сделал о нем телевизионную передачу потом – «Господин хаос» называлась эта передача… Но тем не менее очень значительный в актерской своей судьбе человек. А Витя всегда предпочитал узнавать, иметь дело, говорить о значительных людях, заниматься значительными людьми – на остальное он не разменивался. И он эту повесть читал. Вообще, так как он был пишущий человек, то читал (и мою прозу) с интересом, но не больше. Мне казалось все-таки, что у него существует ревность писательская, литераторская. Ревность начинающего литератора ко мне. Эта ревность была и ко мне как к режиссеру, который уходит в сторону литературы, и ко мне как к литератору, которого достаточно часто печатают. И вот – «Плутодрама». Я рассказал ему спектакль, в котором он должен был играть главного героя – артиста, живущего абсолютно во все времена и легко переходящего в различные образы, в разных ипостасях возникающего, артиста бессмертного по-своему, физически тоже бессмертного. Но это такая история… не знаю, как объяснить… «моя история» – то, что я люблю делать, очень пластичная внутри история. Он вчитался в нее. Я ему рассказал, что это будет фактически моноспектакль. То есть будут заняты еще десять-одиннадцать человек, но они не произнесут ни одного слова. Они будут действовать, но говорить за всех будет он один так же, как он говорит за себя самого. Это была основная инсценировочная идея. Возникал такой интересный спектакль.

Увлечен ли я был замыслом? Не очень. Мне достаточно было, что напечатали и что написал. Увлечен ли я был встречей с Гвоздицким в тот момент? Тоже не знаю. И это произошло после первой встречи с ним. Потому что мне все-таки казалось, что он был несколько подменен. Я не могу даже сказать, что это такое, но острый, блестящий, крайне к тебе внимательный Виктор Васильевич прошел через какую-то жизнь и школу – я не думаю, что фокинскую, я думаю, что скорее через школу Художественного театра. Кажется, тогда уже была потеря Олега Николаевича. Но потеря Олега Николаевича отразилась на нем, как и на мне. Как ни странно, это нас объединяло. Человек, который нас волей-неволей разлучил, нас и объединял.

И вот, мы начали репетировать. Помню, мы сидели на авансцене большого зала в нашем театре и говорили о чем угодно, только не о будущем спектакле. Он не спрашивал, а мне не хотелось говорить. Изредка только к этой теме подходили, но в основном мы говорили о театре. И говорили о театре так, как будто мы не были особо знакомы друг с другом. Может быть, первый интерес, такой острый и замечательный интерес, остался позади. Может быть, во мне жила обида его ухода все-таки. Может быть, я не хотел его возвращения в глубине души, так как всегда, всегда, сколько бы с ним ни работал, прекрасно понимал, что совершаю некую коррекцию собственной жизни, рассчитывая на Гвоздицкого в главных ролях. Для меня не существует артистов «очень хороших», для которых я должен ставить спектакли. Для меня существуют артисты, совпадающие со мной абсолютно. Я бы сказал так, по грандиозному масштабу своего дарования, надеюсь, он со мной совпадал. По его какому-то крену, как я называл, «в декаданс» внутренний, по его нервности, заметной мне, при силе, при огромном темпераменте, при всех достоинствах, о которых говорить глупо… Но вот этот крен, распад какой-то, который в нем чувствовался… Он был для меня «не своим» в эти моменты, подбирая репертуар, я считался с этими его особенностями. Это мне мешало. Очень мешало. Иногда я его приволакивал к своему и заставлял быть таким, каким его видел – пользы этой особой не приносило. Но у нас были удачи огромные. И Шлиппенбах, и старый Казанова, и Подколесин. Кстати, о Подколесине – я был обижен на него очень, потому что во МХАТе быстренько, за месяц, сбили спектакль «Женитьба», и он играл Подколесина фактически в нашем рисунке. Там все играли в каких-то разных рисунках, и ничего не совпадало. На мой вопрос: «Вить, как вы можете играть в чужом спектакле этот рисунок Подколесина?», он мне сказал: «Но я же ваш соавтор». Это определение, на которое имел право такой артист как Гвоздицкий. Но одновременно он заблуждался. Он не мой соавтор, он мой идеальный исполнитель. Это не означает, что я думаю о себе больше, чем о нем, я об актерах думаю всегда больше, чем о режиссере, но если уж пришлось нам так «по амплуа» распределиться в жизни, то в моем случае он был моим идеальным исполнителем. Он был первой скрипкой, солистом, если хотите, но не соавтором.

И вот, мы начали репетировать, я сидел на авансцене, поглядывал на него и видел какие-то физические изменения в нем. Меня это очень поразило. Он был полный. Говорить о Гвоздицком «полный» нелепо, потому что он худой человек. Но он был какой-то полный и какой-то пресыщенный. Я тогда не понимал, что, может быть, это ощущение пресыщенности и даже физической полноты, это признак сна, физиологического сна организма, который к чему-то готовится. Я сейчас, конечно, все это притягиваю к моменту смерти, к моменту трагического его ухода, который не зависел ни от нашей встречи, ни от чего, он произошел стихийно… Хотя всю жизнь, кстати, готовился. Опасность его ухода была всегда, болезнь рано была при нем. Но в данном случае было ощущение итога. Этого никогда раньше не было в Вите. Он был неспокоен, он в жизни не дал бы мне разговаривать с ним о театре, о чем угодно, о каких-то историях, о каких-то сплетнях, о каких-то непонятных вещах. Может быть, они во МХАТе, во время предварительной работы – нет, не может быть, а точно – долго-долго о чем-то говорили. Застольный период заключался в бесконечных разговорах о чем-то. Но для меня пользы никакой не было, и, я не знаю, зачем мне это было нужно. Правда, я услышал от него вдруг неожиданно, на третьей репетиции, комплименты прозе. Мне это понравилось, тем более что я быстро остываю к тому, что уже написано. Он говорил это, по-моему, искренне. Хотя искренность актеров – это совсем другая искренность, чем у нормальных людей, так что тут трудно сказать. Но, кажется, ему это начинало нравиться, и он почитывал интересно некоторые куски.

Воспоминания были тусклые об этих репетициях. Он уходил, уходил он от меня еще и еще раз. Уходил уже на авансцене того театра, где он со мной сделал многое и встретился со мной глубоко. За это время, пока я говорю, я уже много о нем наговорил. И в передачах, и сделал отдельную новеллу о нем, и написал в повести целую главу, с ним связанную. Так что я имею право сказать об этих последних штрихах и моментах нашей с ним жизни. Имею право, как мне кажется… не знаю… Он был все-таки по-своему прекрасен, и, в отличие от очень многих актеров, задавал загадки мне. Что-то он знал о мире. Он брал мое знание о мире с охотой, но и предлагал мне какие-то свои догадки. Он сам был шарадой, ребусом, который требовалось понять и разгадать. Я не знаю, разгадал ли я его, но где-то в спектаклях он разгадал меня, и для меня это было уже много. Разгадал ли я его? В чем? И было ли что разгадывать – вот большой вопрос. Был ли он, прежде всего, Мастер или, прежде всего, Человек? Я не знаю. И сильно ли это отличается в случае высокого уровня того и другого? Сильно ли это отличается: мастер огромного класса от человека сложного и интересного? Я не знаю, может быть, ничем не отличается. Так живем, ничего друг о друге не знаем, о себе ничего не знаем…

Это была последняя встреча. Я не был на похоронах. Я не видел его с этой бесконечной бородой, которая отросла за время болезни. Я только знаю, что помогала ему уходить роль поэта в Введенском. Он часто что-то вспоминал из «Вечера в сумасшедшем доме» – нашего с ним спектакля. Вспоминал, умирая, и записывал это в записной книжке своей. Как-то он постиг самое страшное – или не страшное – то, что человека всегда заставляет думать о себе в последнюю минуту, он как-то видел ее через Введенского нашего. Это много. Вообще, общение с Гвоздицким – не лишняя вещь. Это не лишняя в жизни ситуация. Он был такой… странный… Обманщик высокого порядка. Лицедей органический, прирожденный. Комедиант. Человек только и только Театра. А, может быть, не только театра, а еще каких-то очень важных моментов жизни, таких как рождение, смерть, любовь к друзьям. Во всяком случае, это был человек, на которого не страшно было потратить часть своей жизни.


Дарья Белоусова
«Девки мои, девки мои…»

Сколько я работала с ним? Не считала по годам… Много, с 1987 года. Я первый раз увидела его в «Занде» – это был мой третий курс. И на меня сам спектакль очень большое впечатление произвел. Я потом пыталась рассказать о нем подружке в институте и поняла: не могу рассказывать. Не могу и все. Я помню, ревела, ревела… А почему ревела? Но было очевидно, что вот такой человек есть в театре – Гвоздицкий. Там все прекрасные были, а он был какой-то вершиной, и это было тоже очевидно. Дальше мне Фоменко сказал: «Это же тот самый Витя Гвоздицкий, я с ним работал в театре Комедии». Я поняла, что Фоменко его очень ценит. В общем, когда я шла в «Эрмитаж», то понимала, что прихожу в театр, в котором есть Гвоздицкий. И вот что хорошо, что я себе в плюс ставлю, уже тогда отдавала себе отчет, в свои двадцать один год, что это невероятный актер. Что я попадаю туда, где есть Гвоздицкий. 

Мы ведь не дружили, этого не было. С ним дружить вообще… Кого-то он сам брал себе в друзья. Но при этом он был абсолютно «мой артист», невероятно «мой», у меня все отзывалось на него. И это чувство шло не от головы, просто приятие его было полное, хоть я и поняла, что он сложный человек. Помню, когда он узнал, что я от Фоменко, то стал задавать мне какие-то вопросы. Я явно ответила какую-то глупость и увидела разочарование, крепкое разочарование, – и заткнулась. Не говорить лишнего – это меня вообще часто выручало. Единственное, что я вынесла из режиссерского факультета – это заткнуться, после вопроса «почему?» все скучнеют.

Первый раз я с ним столкнулась, когда меня вводили в «Соломенную шляпку». Ввод был скоропалительный, помню, я тогда только ходила и извинялась после каждого спектакля. Почему мне это надо было делать? Потому что я все время что-то не то делала и не знала, что играть. Что играла – то и играла. Ходила и извинялась. А он принимал эти извинения. Потом случился эпизод, который крепко запомнился. Шел спектакль «Дневники королевы» Николая Михайловича Шейко, володинская пьеса, где у меня был крошечный эпизод. Сколько я проработала в театре? Может быть, полгода. Я очень стеснялась всего и всех в театре. Сколько раз человека видела – столько здоровалась. И вот, в третьем акте этого спектакля был выход в масках. Я не нашла маску на положенном месте, а куда пойти я как-то не сообразила и вышла на сцену без маски. Прошел спектакль, финал, мы ушли с поклонов, и тут по трансляции объявляют: «Даша Белоусова, пожалуйста, пройдите к Виктору Васильевичу Гвоздицкому». И тот разнос, который он мне устроил, на меня произвел очень сильное впечатление: «Актриса не имеет права выйти на сцену без реквизита. Выход без реквизита на сцену – это неготовность» – он говорил очень жестко и очень резко. Мне и в голову не пришло обидеться. Все было очень по делу. Я запомнила это на всю жизнь.

Дальше – каким-то наитием. Я за ним наблюдала, что ли… нет… я просто видела. Видела, например, что он сам гримируется. Гримировался он сам, и очень хорошо гримировалась Люба Полищук – два больших артиста. Я стала сама гримироваться. Худо-бедно… Но я точно понимала, что раз он сам это делает, значит и мне надо.

Я заметила, что он от гримерной на третьем этаже идет очень тихо, чтобы, подходя к сцене, его не было слышно, чтобы никому не мешать. Это моя тоска в театре. Когда какая-нибудь молоденькая артистка легким молотобойным шагом идет так, что ее слышно в театре «Сфера», то у меня всегда вопрос возникает: почему Гвоздицкий считал для себя невозможным ходить по-другому?

Я помню… Я очень его смотрела в Бабеле. Меня поражало это. Я ничего подобного никогда в жизни не видела. Потом «Вечер в сумасшедшем доме». Это был самый трудный для меня спектакль, я больше всего волновалась на нем. А там, казалось бы, рассадить зрителей, спеть «Рыбку»… Но мы не имели права не попасть, я помню очень большую ответственность. И… он такой был… Но я даже не знаю какой, я не могу сказать. Слово «подробный» – это мало. «Завораживающий» – это о какой-то красоте… От него оторваться было невозможно. И, то ли от сосредоточенности, то ли из-за того, что глаз был все время на нем, в каких-то спектаклях казалось, что над ним словно красный круг висит. Но это, наверное, моя психиатрия… И все-таки мне кажется, что все это было так: и шар был, и все было, потому что происходили вещи, которые от Бога. Аналога Гвоздицкому я не видела, и, наверное, не увижу.

С ним выпивать было очень хорошо. Очень смешно. И в «Дон Жуане». Мама делала вино домашнее, мы садились и выпивали. Я молчала. Но выпивать с ним было чудно. В поезде. И в гримерке.

Вот помню еще… Как во МХАТе, после спектакля «Тот, кто получает пощечины», в его юбилей… Мы его вдруг увидели, одного на сцене, в завале подарков и цветов так, что он ни встать не мог, ничего сделать. Я так рада, что мы к нему подошли, взяли и цветы, и коробки, и вместе с ним дошли до гримерки. Он тогда повторял: «Девки мои, девки мои…». Я так рада, что это было. Так по-человечески…


Галина Кочеткова
«Ах, девочки, спасибо, мы успели!»

Давай я расскажу, с чего все начиналось. Я поступила сюда, когда выпускали «Женитьбу», и – как для человека абсолютно необстрелянного, совершенно экономического происхождения, из планового отдела – для меня театральная внутренность представляла собой необыкновенное зрелище. Началось с того, что Ольга Русина, тогдашняя зав. костюмерным цехом, недолго думая, влепила меня на репетицию, не предупредив ни о чем вообще, просто. Я сейчас все-таки как-то предупреждаю нового человека, что от него требуется, а нам не было ничего сказано. И когда мы подошли к сцене, то увидели ряд полураздетых актеров, которых мы привыкли наблюдать совершенно с другого ракурса, скажем так, – из партера. Они медленно что-то там с себя снимали, расстегивая молнии на разных местах, обнажаясь и поворачиваясь всячески – все уже были урепетированны до невозможности… И, конечно, нам было непонятно, как за это все взяться, и что вообще делать. Ну, и соответствующую встречу мы получили тогда от, в дальнейшем, очень любимых актеров. Но сначала это все было… печально…

И, конечно, выпуск первой премьеры (спектакль «Женитьба»), он для нас получил просто катастрофический ход развития событий. Когда Гвоздицкий на этой своей финальной сцене, где у них были «скачки с препятствиями» – та самая эффектная сцена бега-танца, а она была очень эффектна, в особенности вначале, когда они еще помнили весь рисунок… Так вот, у Гвоздицкого при неловком движении разошелся весь паховый шов на брюках, что-то там было плохо сшито. Это произошло ровно перед этой финальной сценой. И услышала я какой-то такой сдавленный крик помрежа, что-то типа: «Костюмееее!», – что-то непонятное: что, куда, зачем… Ну, вообще, с тех пор мало что изменилось, все то же самое… Одним словом, был вопль: «Костюмеры!». Мы прибежали с Ритой Герасимовой, не понимая, что происходит. Рита с вот такими зелеными хрустальными глазами делала жесты в сторону сцены, а я любовалась тем, как Виктор Васильевич в это время очень прочувствованно произносил свой монолог в окне. Премьера шла, премьера! Так вот, когда я взгляд-то опустила, то увидела голые колени, торчащие из этих штанов, там абсолютно было все вдребезги. Как-то мы потом телепортировались в цех, что-то там быстро схватили, какие-то другие штаны, и Виктор Васильевич тогда наконец-то сказал: «Ах, девочки, спасибо, мы успели!». Это был бальзам! Это была первая победа после первоначальных глубоких поражений, потому что, если Виктор Васильевич человека к себе не подпускал, то он был холоден, страшен и недоступен категорически. Это бывало трудно, конечно, множество было людей, которые, невзирая на нюансы его характера, горячо полюбили его, и мы в том числе. Потом он по отношению к нам умягчился, но на это ушло время. Я даже могу сказать четко: у меня почти два года ушло, пока он меня принял к сердцу, и мы смогли уже с ним душа в душу все эти годы жить и работать. И эти годы, даже он мне в некоторых автографах писал, были счастливые годы. Я абсолютно под этим подписываюсь, это были счастливые годы, счастливые дни, но, «как вешние воды, умчались они»… Что я могу теперь сказать?

Еще история с портретом… Это, знаешь, совсем грустная история, я даже не знаю… Это было в тот период, когда Ефремов умер, и у Виктора Васильевича во МХАТе начались проблемы, когда сменилось все. Он был в очень плохом состоянии тогда… Однажды позвонил мне ночью – это было что-то страшное. Я выслушала его, что могла, потому что помочь – сама понимаешь… По хорошему, конечно, надо было мне все бросить и бежать его шкуру спасать… Но как-то он выкарабкался тогда. А на следующий день был «Занд», он ворвался в театр, как фурия, стал судорожно вещи складывать, что-то Храпункову сказал… И вот тогда он мне, в сердцах, подписал этот свой портрет (портрет В. В. Гвоздицкого, который сначала висел в зрительском фойе, а после смены портретной галереи остался в гримерке артиста – Е. В. ). У меня, кстати, – и смех и грех, и как-то грустно все это вспоминать, – но у меня роман с его портретами происходил в основном. Куда-то он меня однажды отправил с его портретом, куда-то я его транспортировала, сама ухахатывалась: такой нелегкий был портретик, и я с ним в обнимку!

Вот. Много было всякого разного. Могу сказать, что раскрасил он мою жизнь в непередаваемые краски, это абсолютно точно. Это, конечно, его личность такая непередаваемая, очаровательная… Очаровательный человек и притягательный. Сила притяжения у него безграничная была! Такой был человек… Я его любила, люблю и сейчас, и даже иногда он мне является во снах – тогда я ношу цветы к его портрету в фойе. Другого такого в моей жизни не повстречалось, это видимо в одном экземпляре, кому уж что дается… В моей жизни точно другого такого нет и не будет.


Катя Варченко
«Послушайте меня, бегите, бегите, пока не поздно!»

«Бывают в жизни встречи случайные, а бывают главные» – так озаглавил Михаил Левитин одно из своих эссе о Викторе Гвоздицком.

Так случилось, что встреча с Виктором Васильевичем Гвоздицким стала, пожалуй, главной встречей и в моей жизни. Это встреча, определившая мою жизнь и мою судьбу на многие годы.

Впервые я увидела его на сцене Художественного театра в спектакле Олега Ефремова «Три сестры», и сразу почувствовала, что это артист какой-то необыкновенный, сразу он мне показался созданием из другого, какого-то неведомого мне мира. Он был – нет, не особенный – он был единственный. В тот год я поступила в университет на отделение истории театра и кино, и наш мастер Вадим Моисеевич Гаевский объявил мне, что Гвоздицкий играет еще у Михаила Левитина в «Эрмитаже». Тогда я впервые услышала фамилию Левитин и название театра «Эрмитаж». В тот же день в кирпичной будочке при входе в сад «Эрмитаж» были мной куплены билеты на четыре спектакля театра «Эрмитаж»: это были «Полет Ди Грассо», «Занд», «Сонечка» и «Вечер в сумасшедшем доме». Первый спектакль – «Ди Грассо». Новая атмосфера незнакомого прежде театра, первые ощущения неожиданного тепла и уюта, сразу, при входе. Зал полупустой, зрители до начала спектакля по залу как-то слонялись, лениво выбирая, куда бы сесть. Я заняла свое место: третий ряд партера, правая сторона. Спектакль начался… Через пять минут я забыла обо всем на свете, никогда до этого не случалось мне в театре испытывать что-то подобное. Что это было? Если бы возможно было это объяснить, описать словами… Спектакль меня поглотил полностью, я видела перед собой что-то до такой степени невообразимо прекрасное, ощущала такой невероятный трепет и восторг! А Гвоздицкий… Гвоздицкий был – Бог!

Финал монолога, у рояля: «Они дошли до угла и повернули на Пушкинскую. Сжимая часы, я остался один и вдруг, с такой ясностью, какой никогда не испытывал до тех пор, увидел уходившие ввысь колонны Думы, освещенную листву на бульваре, бронзовую голову Пушкина с неярким отблеском луны на ней, увидел в первый раз окружавшее меня таким, каким оно было на самом деле, – затихшим и невыразимо прекрасным». Это же было просто чтение, но он ТАК это делал… Это был высочайший театр!

Потом эта мизансцена повторилась в финале, Гвоздицкий, стоя у рояля, взглядом провожал пеструю проезжавшую вдоль авансцены «труппу Ди Грассо» под волшебный вальс Андрея Семенова. Я в зале застыла, онемела, на меня сыпалось конфетти, летели спирали серпантина, я сидела с ощущением, что нашла самый прекрасный театр на свете, мой единственный театр, и на сцене этого театра был Виктор Васильевич Гвоздицкий – артист космический, артист недостижимых высот.

В 2008 году на вечере «Год без Гвоздицкого» в последний раз проехала эта карета через зал «Эрмитажа», увозя костюмы его персонажей, сыгранных на сценах разных театров. Артисты бросали вслед цветы, как когда-то бросали конфетти и серпантин, труппа провожала «самого удивительного актера столетия», и, может быть, это было самое печальное и самое красивое прощание…

Но раньше, раньше, была жизнь! Было ощущение невозможности не видеть этого артиста, не смотреть спектакли с его участием. Я была не одинока, мы узнавали друг друга безошибочно в любом зале любого театра, ревновали, не желая уступить в красоте букета, и боролись за секундный его взгляд. Вдохновленные мемуарами Дины Шварц, мы часами простаивали под служебным входом театра, потом каким-то не вполне законным образом разузнали домашний адрес – тот самый дом в Конюшковском переулке. Дежурили там, прибегая из института, с тем, чтобы потом проводить Виктора Васильевича на спектакль, следуя за ним на расстоянии. Нас он, конечно, замечал, но милостиво позволял ходить за ним. Однажды, набравшись храбрости, догнали, поздоровались и, не зная, что делать дальше, пустились наутек.

Мне повезло, меня взяли на службу в театр, я вдруг приблизилась к этому непостижимому миру. Как помощника режиссера меня ввели в спектакль «Вечер в сумасшедшем доме». Первое мое проведение стало оправданием названия спектакля. Рушилось все, что только можно, не на реплику въезжала в зал карета, раньше времени срывался занавес, не шел дым в сцене банщика, – одним словом, абсолютно все в тот вечер было чудовищно. Я мысленно прощалась с работой мечты и с ужасом ожидала финала. После поклонов, за кулисами, артисты проходили в гримуборные, ничего не говоря. Последним шел Виктор Васильевич с красной гвоздикой. Он прошел мимо меня, потом притормозил, вернулся и отчеканил: «Спасибо Вам, Катя, Вы пре-крас-но провели спектакль» – и, вручив мне гвоздику, удалился. Степень сарказма и иронии этих слов я не могла не уловить, но все же этим своим вниманием он меня спас тогда от полного в себе самой разочарования!

Однажды, благодаря своему другу, который помогал Виктору Васильевичу справляться с бытовыми проблемами технического характера, я оказалась у Гвоздицкого в гостях. Будучи человеком от природы робким, дико зажалась, но сквозь зажим была поражена тем, как он усадил меня у себя на кухне, поил чаем, предложил сигарету, рассказывал что-то бесконечно смешное про театр, потом провел экскурсию по своему кабинету, показав фотографии с автографами на стенах. А на прощание подарил мне маленькую керамическую рыбку. Эта рыбка сейчас лежит у меня на полочке рядом с его портретом, как напоминание о самых драгоценных моментах жизни…

Один из последних «Зандов». Я помогаю реквизиторам, готовлюсь к перестановке на левом портале, там же готовится на выход Виктор Васильевич. Неожиданно поворачивается ко мне:

– Катенька, зачем вам все это надо?

– Я люблю театр, Виктор Васильевич. 

– Ай, бросьте! Какой театр?! Послушайте меня, бегите, бегите, пока не поздно!

Я не послушалась. Наверное, было уже поздно…

Теперь я прохожу по нашему театру, захожу в цеха… Вот трость Гвоздицкого из «Занда», вот шуба из «Ди Грассо», вот его портрет в фойе, перед ним почти всегда цветы, вот его гримерка… Ах, «Скверный анекдот»… Ах, «Женитьба»… Ах, «Сонечка»… Ах, «Занд»… Ах, Пушкин, Пушкин…


Александр Пожаров
«ВиктОр всегда с удовольствием избивал своих товарищей на сцене»

Запомнился мне больше всего подарок его на мой день рождения – книга «Виктор Гвоздицкий в это мгновение театра», в которой собраны все материалы о его становлении, формировании, все отзывы о нем, подобранные очень тщательно. Ну, видно, конечно, что человек всю свою жизнь сознательно занимался становлением своего актерства в самом высоком смысле этого слова. Он полностью, полностью занимался профессией и очень скрупулезно, как я понял уже потом. Как человек, в общем-то, довольно-таки одинокий по внутреннему своему миру, он не очень как-то пускал к себе людей, не очень… Какие-то были определенные люди, с которыми он общался, может, в режиссуре, но в актерстве – вряд ли… Больше Николай Михайлович Шейко, Левитин, Гинкас, Фокин… Я был немножечко удивлен их союзу с Фокиным, который его востребовал, ставя «Арто и его двойник». Арто, «театр жестокости»… Видимо, как-то внутренне Валерий Владимирович увидел в нем это, потому что Витя, надо сказать, на сцене никого не щадил. Себя он в первую очередь не щадил, играл всегда на полную, иначе и не было смысла затеваться. Ну, а если надо было на сцене кого-нибудь побить или что-то в этом роде, то он это делал по-серьезному, по-настоящему и не принимал никаких возражений: «Я не могу что-то делать вполсилы, вполноги». Поэтому Фокин недаром взял его в этот проект: ВиктОр всегда с удовольствием избивал своих товарищей на сцене. Маринка Шиманская в Володине (в спектакле «Дневники королевы» в постановке Шейко)… Он ее так колотил по щекам, только брызги летели. Я сидел, смотрел, думал: «Боже мой!». Но она стойко переносила это. А в меня он метал эти подушечки в «Дон Жуане». Он – Дон Жуан, я – Сганарель. Эти кожаные мешочки бутафоры набили опилками, они стали довольно увесистыми, тяжелыми. А у меня там очень сложный монолог на этом действии, вот я бегал по сцене и произносил текст. Даже не помню, о чем уже, хоть убей, но такой шкодливый монолог Сганареля, а он на меня, мол, ах ты, такой-сякой! И Михаил Захарович дал ему в подмогу эти мешочки, чтоб он их в меня кидал, а я уворачивался по мере сил и… зрения, потому что я без очков же играл. Но я был тогда еще с хорошей реакцией, успевал как-то увернуться. Зато наша уважаемая Ирина Павловна Петрова, помреж, которая сидела за порталом… Сидела, смотрела… и так увлеклась действием – я-то увернулся, – а она получила этим мешочком по полной программе, бедная.

Когда Витя в театр пришел, он сказал, что его любимый спектакль – это «Линия», был такой у нас спектакль на производственную тему. Он сказал: «Вот гениальный спектакль!». Витя, конечно, был очень необычным, но и очень ироничным человеком. Не всегда можно было понять, серьезно он говорит или подтрунивает. И чувство юмора у него было весьма своеобразное, я бы сказал, воспитанное в питерских закулисьях. Там было отношение друг к другу уважительно-юморное. Была такая традиция – трунить. Он все время прикрывался таким юморком. Со мной мог иногда сказать что-то серьезное, но в основном это было общение на уровне прикольчиков. Выходя со сцены с цветами, он всегда говорил: «Чистый! Чистый!» – про букет. Он нес в себе какие-то старые традиции, может быть, из Ярославского училища еще. Это он быстро всосал. И все время нес в себе какую-то настоящую театральность. За нее он театр и любил. 

Работать кропотливо любил, в этом смысле себя в обиду не давал. Я, например, не в силах вот так взять, остановить Левитина и спросить: «Михаил Захарович, а что я, в конце концов, тут делаю?». Сам догадывайся, режиссер что-то хочет, а ты сам примеряйся, я считаю, что это работа актерская. А Витя, пока Михаила Захаровича до белого каления не доведет, – все до точки, все до точки: «Вы поставили и ушли, а мне работать. Я должен знать, на чем мне это дело тащить». А тащить ему, конечно, приходилось много, потому что играл роли большие. И тут я его прекрасно понимаю. Лучше, когда у тебя программа полностью забита. Тогда ты спектакль в любом состоянии сможешь правильно вести.

Он иной раз уходил в такие сферы… Вот уже финал «Вечера в сумасшедшем доме», позади спектакль тяжелый, а тут еще сидят две тетки какие-то перед тобой (в зале же мы играли), и одна другой громко шепчет: «Я тебе говорила, надо было к Райкину идти». А в это время ВиктОр на сцене произносит этот монолог: «Я приходил к тебе река. Прощай река, дрожит рука». А ты тут сидишь и думаешь: «Господи, Витька, заканчивай ты поскорей, потому что черт знает что в зале происходит…». Но Витя, несмотря ни на что, не смотря ни на кого в зале, доигрывал все: «А он лежал как тетрадка на самом ее берегу. Прощай тетрадь. Неприятно и нелегко умирать». И часто он побеждал зал. Мог так посмотреть, как в Хармсе – «медным взглядом», что человек и сам был уже не рад, что что-то там вякнул… И, мне кажется, Витя получал свое удовольствие от этого.

Но что говорить? Витя сложный был человек и потрясающий совершенно артист. Артист просто удивительный, постоянно учился, постигал. Он сам себя обрек на театр, больше ведь у него ничего и не было. В своем роде, такая жертва, такой он себе монастырь нашел и ему отдался полностью. Но вот, видишь как, судьба такая, здоровьечка-то ему не хватило, здоровьечка не хватило…


Продолжить чтение: Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.2




Другие ссылки

Отправляясь на оперетту, вспомни гимн СССР, Любовь Лебедина, Трибуна, 10.09.2015
Безумная власть плодит безумцев, Любовь Лебедина, Трибуна, 28.08.2014
Теневая сторона, Анастасия Павлова, Театрон, 18.10.2013
Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.1, Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Евгений Редько играет две главные роли в премьере театра «Эрмитаж» по пьесе Евгения Шварца «Тень», Марина Тимашева, программа «Закулисье» на радио «Голос России», 26.09.2013
Честная авантюра в Эрмитаже, Александр Чигров, «Театрон», 1.11.2012
«Меня убить хотели эти суки»: рецензия редакции, Алена Данилова, Ваш досуг, 20.01.2011
Unexpected 'Kapnist Round Trip' Is Pure Levitin, Джон Фридман, The Moscow Times, 7.05.2009
Бедная родственница таланта, Наталия Каминская, Культура, 9.10.2008
Достоевский. И немножко нервно, Юлия Позднякова, Культура Сибири, 18.06.2007
«Мои необычные странные личности», Михаил Левитин, Интернет-портал Культура, 25.05.2005
«Зачем эти страдания» и «Давайте жить дружно!», Алена Данилова, Екатерина Варченко, Театральная жизнь, 2000, № 8, Рубрика [Наши дебютанты], С. 37-44, 2000
«Семейство Нонанкуров в „Эрмитаже“», Александр Демидов, «Театральная жизнь» 1986, № 1, 01.1986