«Мои необычные странные личности»

В Театре «Эрмитаж» — двойная дата: 30 лет играют здесь артисты Юрий Амиго и Александр Пожаров

Михаил Левитин, Интернет-портал Культура, 25.05.2005
ПОРТАЛ КУЛЬТУРА: В середине 1970-х годов, когда режиссер Михаил ЛЕВИТИН начал ставить на этой сцене свои спектакли (тогда в здании нынешнего «Эрмитажа» располагался Московский театр миниатюр), оба актера стали его единомышленниками. Они сыграли много ролей — наверное, нигде больше им не удалось бы создать столько образов. Амиго и Пожаров — эксцентрики. В каком-нибудь другом театре главный режиссер сказал бы, что такие актеры — его краски, не более того. Но М. Левитин доказал, что это прежде всего необычные, странные личности.

МИХАИЛ ЛЕВИТИН: Я отвергаю актерское мастерство как универсальное. Раньше было очевидно: вот артисты МХАТа, вот — Мейерхольда, а вот вахтанговцы. Сейчас вы не всегда поймете, кто из какого театра. Я думаю, что артисты калечат себя или, наоборот, совершенствуют себя лишь в горниле того театра, которому служат. В «Эрмитаже» люди не перестают жить по законам сцены, уходя из театра, а продолжают воспринимать вещи так же - для нас это неотделимо. Амиго и Пожаров смотрят на мир как на воображаемую реальность, и поэтому я говорю — это мои актеры.
Когда Юрий Амиго играл в Театре миниатюр, его эксплуатировали в ролях героев-любовников — он был очень красив. Довольно быстро я его подхватил. С тех пор и до сегодняшнего дня он мне доверяет фактически не свою профессию, а свою жизнь. А для меня он - что-то очень интимное, «мое личное».
Амиго на сцене — это всегда аттракцион. Он ни на кого на свете не похож. Он сам по себе — такое происшествие в этом мире, нежность на двух ногах и в человеческом облике. Человек, привыкший к камерности существования, опекаемый домашними, он совершенно не знает мира. По улице ходит так, будто никого вокруг нет и он один на свете. Его оценки людей, если они вообще есть, всегда сочинены им самим. Степень его бескорыстия как-то чрезмерна. Иногда мне кажется, что он очень много в жизни читал. Иногда мне кажется, что он не читал абсолютно ничего. Он - блаженный человек. Но в моем понимании блаженный человек и есть самый настоящий. 
Дед его в Швеции был очень известным дирижером. Когда дед умер, то вступило в силу завещание: скрипка Страдивари, наследство. Отцу Юрия нужно было выехать в Швецию, но он был уже стареньким, и везти его должен был Юра. Он полгода ходил ко мне и спрашивал, можно ли ему ехать. Я каждый день орал на него, что я немедленно настаиваю на его отъезде. Кончилось тем, что отец умер. Наследство ушло куда-то вбок. Его жизнь состоит из таких вот попыток поступка, из такой вот колоссальной неуверенности в существовании. 
Таких людей, как Юрий Амиго, почти не бывает. Они с охотой принимают различные облики, потому что им что-то снится или кажется, и они живут в своем воображении, в своих фантазиях, в своих обидах. И вот на сцене он воспроизводит это свое внутреннее содержание. Оно у него на редкость театральное.
Ему нужно только одно: репетировать. Все, что угодно. Тогда он живет и он счастлив. Он не будет навязывать свои желания — у него нет своих желаний, есть только мои. Он не претендует на творчество, он претендует только на исполнительство — на исполнительство отточенное и совершенное. Он не знает своей индивидуальности. Он дает мне право определять, что там с его индивидуальностью. Я работаю с ним осторожно, потому что любое мое задание он с неистовой силой воплощает. Любое мое замечание воспринимает стократ. Порой приходится останавливать его и клясться, что замечание было напрасным, случайным — только чтобы он не делал того, что собирается. Я даю ему площадку для игры — и он срывается с места и начинает играть, потому что он должен быть на сцене. У него чудесный голос, чудесная пластика, хорошее сердце, острое чувство юмора.
Он изумительно наивен, поэтому все, что он делает на сцене, носит оттенок надежды. Какую роль ни играл бы Юрий Амиго — даже спекулянта Филиппа в «Марии» Бабеля, о котором в ремарке сказано: «кусок кровавого мяса», — всегда остается театр. А театр — это и есть надежда: вот единственная причина, по которой сюда ходят люди. Он был занят в моих первых спектаклях, играет в «Ким-танго» Гамлета (странный это Гамлет!), в «Уроках русского», в «Азефе», в «Суер-Выере»? Везде он очень разный. Единственное, чего он не может сыграть, — это чрезмерную грубость, хамство. Он не может сыграть преступного человека, потому что играет театральную фантазию. 
На каком-то странном уровне Амиго утверждает систему нашего театра. Его могут не узнать: принять в «Смерти Занда» за Карцева. В «Зойкиной квартире» он, солидный человек, ползает все свои сцены по полу — не каждому дашь такое задание. Когда мы репетировали «Изверга», я говорил ему: «Вы играете чугунного императора. Надо говорить, как чугун». Это может понять и сделать только Амиго.
Я считаю, что театр существует для того, чтобы показать неизвестное, малоузнаваемое, нетипичное, из ряда вон выходящее. Вот Амиго — это и есть из ряда вон выходящее. Это самое чистое существо, которое я встречал в жизни. Фактически даже непонятно, кто с кем разделил эту жизнь — он со мной или я с ним. 

Александр Пожаров пришел в Театр миниатюр из Щепкинского училища. Он был таким юным, мальчиком, типчиком: маленького роста, с кудряшками — травести. Пластичный, субтильный. С очевидным с самого начала достоинством — сверхмузыкальностью. И вокальными данными. Когда-то в детстве он даже пел в хоре мальчиков Большого театра. Он мог бы сделать карьеру Козина. Сделал, правда, карьеру Шуры Каретного, но и она неслучайна.
Именно от Пожарова я однажды услышал: «Михаил Захарович, побольше говорите с нами перед спектаклями, и не обязательно о самих спектаклях. Нам не хватает бесед с вами. Это единственный час, когда мы начинаем понимать, что делаем». Он пытается заглянуть серьезно и существенно в то, чем мы занимаемся. Из-за этого я давал ему роли интеллектуалов. В частности, хорошо помню его работу в «Хронике широко объявленной смерти», где он играл следователя. Или Крошку Ньюта в «Колыбельной для кошки» Воннегута.
Поначалу его внешность меня не привлекала. Она была какая-то никакая. Мне даже иногда кажется, что свою нынешнюю бороду и усы он нашел не столько в угоду дамам, сколько в угоду мне. При этом я его смело впрягал во все роли первого нашего репертуара. И в «Чехонте в „Эрмитаже“», и в «Хармс! Чармс! Шардам!» или «Школе клоунов» он играл вровень с такими блестящими актерами, как Карцев или Полищук. Он пользовался репутацией человека, который никогда не ошибется в рисунке, в ритме, в партнерстве. Он тащил целое.
Однажды он пришел ко мне и предложил поставить «Большую кошачью сказку» Чапека. Я увлекся. Но сразу же подумал, что он, предложивший, не будет играть главную роль. И тем не менее вернулся к нему — и он играл это блестяще.
Я долго не знал, насколько он способен на непосредственное, лирическое изъявление чувств. Ему стыдно играть на сцене любовь. В «Суер-Выере» очень трудно пробивалась любовная линия его Пахомыча, но выясняется, что это играть он может, как мало кто в театре.
Пожаров сознательно, после долгих раздумий, вверил себя этому театру. Может быть, его вела музыкальная стихия. И он полностью доверяет нашему театру, потому что не может существовать в фальшивом звуковом поле.
Важно, что Пожаров — сознательно мой артист. Я его видел в некоторых попытках играть у других. Ему было неудобно. Он был угловат. Так же музыкален, но несвободен! Ясно, что и театр, и меня он воспринимает скорее через звук, через предложение ритмического порядка, чем через разум. Он овладевает ритмом — у него ритмическое мышление, овладевает формой, к которой относится чрезвычайно щепетильно.
Он привязывается к тому или иному литературному произведению. Его программой и его просьбой с самого начала было — никаких первых ролей! Вторые, третьи, эпизоды? И это до сегодняшнего дня так. О чем это свидетельствует? Об излишней скромности или о неуверенности в себе? Или о каких-то комплексах? Или об очень трезвом понимании, что в жизни не те главные, кто главный?
Пожаров — достаточно закрытый и трудно раскрываемый человек, очень мобильный и светский. Вполне живущий в мире, живущий с людьми, любящий дам. Заботливый к семье, к маме. При этом у него есть своя глубокая тайна. При кажущейся светскости его нервы не в порядке. Он терпелив, выходит из себя крайне редко, но мощно и жутковато.
Образ Шуры Каретного, ставший достаточно популярным, его увлекает. Я хотел сделать спектакль по Шуре Каретному, чтобы Пожаров обнаружился для зала. Мы слушали кассеты — и я вдруг обратил внимание, как слушает запись «сам автор». Это был не Саша Пожаров. Это был Шура Каретный, и находиться с ним в комнате было страшно. Я просто ужаснулся близости персонажа и артиста! Я ему в театре не разрешал доводить себя до такого страшного, почти патологического состояния перевоплощения. Но он на него способен.
В чем-то он очень самостоятельный человек. Другое дело, что он понимает театр прежде всего как режиссуру и дает право режиссеру определить себе место. То, что он делает, он делает почти совершенно.

Другие ссылки

Лучшие театральные спектакли Москвы для детей, Светлана Бердичевская, фрагмент статьи из блога COZY MOSCOW, 1.04.2014
РазноЛИКующий Зощенко В «Школе Клоунов», Ирина Озёрная, Post.Scriptum.ru, 15.10.2013
Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.2, Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Что такое детство?, Галина Шматова, АФИША@MAIL. RU, 16.09.2013
Доказательство от противного не привело к обратному, Ольга Романцова, «Газета», № 235, 14.12.2009
The Secrets of a Director Unfold in 'Counselor', John Freedman, The Moscow Times, 3.12.2009
Unexpected 'Kapnist Round Trip' Is Pure Levitin, Джон Фридман, The Moscow Times, 7.05.2009
«Мои необычные странные личности», Михаил Левитин, Интернет-портал Культура, 25.05.2005