Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.2

Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Ольга Левитина
«Он доносил то, что мы не доносим»

Я недавно его книгу обнаружила у нас на полке и взяла, думаю, почитаю. Сама понимаешь, конечно, есть личные воспоминания, но мне захотелось отстраненно почитать. И меня потрясло на полном серьезе, насколько он знает папу. Невероятно потрясло! Вот это: «Проживает не здесь, вернется не сейчас». Меня просто поразило… Это такая близость, настоящая близость, несмотря на все ссоры. Это, мне кажется, лучшее, что про Михаила Захаровича было написано. Мне неудобно говорить сейчас с тобой таким тоном, которым обычно интервью дают, мне хочется как-то попроще. Он все понимает, абсолютно все понимает, можно любые цитаты оттуда взять, и я под ними подписываюсь. И не просто, – знаешь, так бывает, когда любят и из-за любви понимают. Он понимает как творческий человек творческого человека, абсолютно метод понимает, понимает силу, понимает невероятную трудность, понимает эту работу… В общем, это было глубочайшим пониманием.

Честное слово, кроме любви ничего не чувствую к нему, несмотря на то, что сложный характер, сложный человек, и многое мог неприятное сказануть, и любил выбить из колеи, – все это такая мелочь по сравнению с тем, что он делал, по сравнению с тем, какой творческой единицей он был… И именно для нашего театра, я не видела его в спектаклях других театров, может, отрывки какие-то, но ничего не могу сказать, просто потому, что мало видела. Он был настолько актер Михаила Захаровича, мне так кажется. И потом, что говорить, из всех режиссеров он написал только о Ефремове и то – скорее с человеческой точки зрения. А о папе – именно как о режиссере. Мне кажется, что лучше актера для театра Левитина не было. По-человечески они очень разные, но мысль Михаила Захаровича – всегда поэтическую при его вполне земной натуре – только такая поэтическая натура как Виктор Васильевич и могла в полной ее поэзии воплотить. Понимаешь, Введенский, например: «А я как тетрадка лежал на ее берегу»… Он доносил то, что мы не доносим как актеры, получалось то, что хотел Михаил Захарович. Это единственный актер, который полностью это воплощал. Он все мотивировал, все мог оправдать, все интонации Михаила Захаровича, они были органичными у него. И даже казалось, что ему это легко, хотя ему легко не было… Он просто «полетная» натура, он мог представить себе что-то большее, чем просто режиссер и актер. Он проникал куда-то вглубь. Он понимал, что это что-то из двадцатых годов… Они как поэты работали, как два поэта. И это очень здорово. И он, конечно, антибытовой артист. Виктор Васильевич – совершенно фантастическое существо, которое было создано для сцены и для того, чтобы какие-то высоты брать, для нас, актеров, о-о-очень трудные. И все в нем копилось для этого.

Скучаю и тоскую, очень не хватает его. Ты знаешь, великий актер он – это все, что могу сказать. Великий актер. Есть разные великие актеры, но подобных… Он в своем роде один, он неповторим. Изумительный актер. Жалко. Кусок Михаила Захаровича, кусок театра огроменный. Говорят, нет незаменимых актеров, но они есть! Придут, конечно, другие, очень хорошие, но того, потрясающего, прекрасного уже не будет.


Юрий Амиго
«Юра… Вы сейчас эпоху предвосхитили!»

В первый раз, я помню, Виктора увидел – зрительная память у меня хорошая, не жалуюсь – я увидел его в окно, которое напротив нашего костюмерного цеха. Он сидел с текстом Мопассана на лавочке у служебного входа. Это была первая роль его в нашем театре, ввод в спектакль «Здравствуйте, господин де Мопассан». Ну, а потом мы уже вместе работали, играли. В «Мопассане» я не был занят, но мы играли вместе с ним в спектакле «Нищий, или смерть Занда», это вводная, кстати, роль моя. Начинал там Семен Чунгак – артист, который сейчас работает в цыганском театре «Ромэн». После его ухода Михаил Захарович поручил мне сыграть роль Бржозовского, с тех пор я ее и играл. Потом мы вместе играли «До свиданья, мертвецы» по пьесе Бабеля «Мария», «Скверный анекдот» Достоевского, «Соломенную шляпку» Лабиша, и еще вводная у меня роль была в спектакле «Дневники королевы» Володина. Отношения у нас были замечательные, встречались всегда: «Рад Вас видеть, Виктор Васильевич!» – «Рад Вас видеть, Юрий Владимирович!». Очень теплые, хорошие взаимоотношения. Как человек он был мне очень симпатичен, и даже был у меня такой случай: я болел, меня положили в больницу, и я не смог тогда играть, меня не отпустили врачи на спектакль «Нищий, или Смерть Занда», и спектакль был отменен. Я переживал очень, так как Витя тогда получал только разовые, потому что перешел уже в Художественный театр. И Володя Гусев тоже тогда был не в труппе, тоже получал разовые. Из-за моей болезни, из-за отмены, они своих денег не получили, и я очень переживал. Витя мне тогда сказал: «Юрий Владимирович, не волнуйтесь, здоровье прежде всего, здоровье – главное». Это меня тронуло. Такие вот, очень человеческие взаимоотношения. 

Из забавного, в наших с ним общих работах был такой случай на спектакле «Скверный анекдот». Мы играли его первый раз после отпуска. Я не грешу на свою память, не страдаю никакими провалами, так что всегда надеюсь на то, что текст знаю, иногда даже после отпуска не повторяю текст, все у меня в голове. И вот тогда я, кажется, слишком самоуверен был. Репетиции перед спектаклем не было, только замечания. Виктор играл там генерала, я офицера. Была в спектакле такая сцена, когда Геннадий Владимирович Храпунков подходит к генералу и говорит, что, мол, ваше превосходительство, русский народ говорит слова неправильно, например, надо сказать «инвалид», а он говорит «нивалид», а генерал ему отвечает:
– Нивалид? Как странно!
И тут я вступаю:
– А вот еще говорят «мумер», ваше превосходительство.
– Какой еще «мумер»?
– «Мумер» вместо «нумер», ваше превосходительство.
Идет спектакль, и вот, подходит этот момент, Геннадий Владимирович говорит свой текст про «нивалида», и тут я вступаю:
– А вот еще говорят «мумер», ваше превосходительство.
– Какой еще «мумер»?
– «Мумер» вместо «ЗУММЕР».
Витя вытаращил глаза:
– Зуммер?!
Все остальные как-то так отвернулись… После спектакля я подошел к Гвоздицкому, говорю, вы извините, пожалуйста, почему-то я неправильно сказал. После этого мне один наш артист, говорит:
– Ты смотри, Юра, в следующий раз так же не скажи, запомни, так не надо говорить.
Ну, понятно, естественно. В следующий раз подходит дело к этому моменту, и я произношу:
– «Мумер» вместо «ЗУММЕР».
Причем я эту фразу так, знаете, от-че-ка-ни-л.
Тут уже все повернулись ко мне. Подошел ко мне Горизонтов Алексей Глебович, покойный, и сказал:
– Юра, Попова еще не было! Радио не изобрели! Вы сейчас эпоху предвосхитили!
Виктор Васильевич, слава Богу, тоже с юмором к этому отнесся.

Что сказать, замечательный человек, замечательный артист, только прекрасные воспоминания у меня о нем. Я слышал, что у кого-то бывали с ним сложные взаимоотношения… всякое, конечно, было. У всех разные характеры, занимаемся мы творчеством, у людей темперамент… Я сам в жизни могу начать, так сказать, бурлить, но не в процессе работы. В работе, я считаю, это бессмысленно, это не нужно, надо заниматься делом. Витя был большой профессионал, я смотрел его в спектаклях, в которых сам не был занят. Смотрел его в «Женитьбе», роль очень тяжелая, трудная, особенно финал спектакля, когда они бегут. Это очень серьезно для актера, там ведь были повторения, это целый отдельный спектакль был, это трудно. Он справился со всем очень достойно, мне очень нравилась эта его работа, и весь спектакль просто замечательный был.

А Витина работа в «Занде» – это было что-то особенное… Я всегда, когда играю спектакль, слушаю трансляцию, и на «Занде» всегда очень внимательно слушал. Невозможно оторваться было.


Ирина Богданова
«…И меня понесло в этот космос»

Началось все в 1994 году, когда я выпустилась из РАТИ-ГИТИС, и Михаил Захарович Левитин, наш царь и бог на курсе и вообще в театре, начал репетировать спектакль «Сонечка и Казанова». Это было самое близкое знакомство с Виктором Васильевичем. Но самое главное знакомство произошло задолго до этого – в 1990 году, когда Михаил Захарович собрал всех студентов через два дня после начала занятий и спросил: «Ну, и какие спектакли вы смотрели?». Поднялось две жидкие руки – ну, а как? Я в Калуге не могла смотреть спектакли театра «Эрмитаж». Но естественно в этот же вечер я сразу пошла на спектакль, а спектакль был – «Хармс». Я начала смотреть, мне очень сложно тогда было понять, что такое и Хармс, и Чармс, и Шардам, я не читала обэриутов, у нас дома их не читали. Для меня это все очень новое было. Я до потери сознания во все это вникала и поняла, кажется, даже больше, чем Михаил Захарович подразумевал. Пришла я на этот спектакль, вся в зажиме села в темноте под балконом, мне еще мешала смотреть колонна, там были раньше колонны в зале. Я смотрела, входила в материал, и тут началась сцена с пощечинами. Ее играли Герчаков и великий Геннадий Владимирович Храпунков. И я начала так хохотать, мне стало так по-домашнему тепло и хорошо, потому что он для меня, для девочки из Калуги, оказался тогда самым теплым артистом. Он давал мне эту энергию. Когда приезжаешь в другой город из своего дома – это очень тяжелый период. Все для тебя чужое, острое, колкое, непонятное, тем более, ты еще совсем ребенок.

А на третий день Михаил Захарович начал нас опять спрашивать, и я сказала, что мне понравился вот этот вот – я и не знала, как его зовут. А потом на лекции Михаил Захарович стал рассказывать об артистах театра. Начал с Виктора Васильевича Гвоздицкого и через полтора часа закончил о нем говорить. Так он нам рассказал об артистах театра. А Левитин для нас был бог, и когда он так про Виктора Васильевича рассказывал… Столько эпитетов было, столько всего, и, как понимаешь, после этого мы и посмотреть, и подойти к нему боялись. После этого я в буфет не ходила, когда он туда шел – в ту сторону своими ножками. У него такие ножки были, немного иксом. А я думала: «Все равно он красивый, все равно он красивый…».

А потом я пришла на спектакль «Вечер в сумасшедшем доме», там играл мой любимый Геннадий Владимирович Храпунков. И опять такой сложный для непосвященного человека материал, это сложно, по крайней мере, в первые минуты. Потом, там еще рассаживали своеобразно: мужчин и женщин отдельно. А тут еще я – студентка, меня артисты уже видели, знали. У меня от страха руки, ноги не двигались, и я как села, так в этом зажиме и смотрела. В себя я пришла только на фразе «мне жалко что я не зверь бегающий по синей дорожке», и все… Меня пробило, меня понесло в этот космос! Он действительно декадансный артист – я дотронулась своим сознанием до умирания. Вот какая большая разница между Геннадием Владимировичем, который теплоту, такой покой несет, и Виктором Васильевичем, который… Я тогда для себя поняла и почувствовала: «Ах, как страшно, это смерть! Он говорит о смерти, и так красиво!». Он умел говорить! Он нес в себе этот прекрасный декаданс. У меня сразу всплыли и Бакст, и Сомов из художественной школы, которых я обожала. Все они у меня тогда перед глазами встали. Ведь каждый может смерть по-своему любить, так же как и жизнь. И мне понравилось то, что он искал, он был ищущий, он постоянно в каждой роли своей искал выход, искал свет. Не хочу сказать, что он искал позитив и хэппи-энд, никогда он этого не делал. Может, единственная роль, где он был хоть немного радостен – это Подколесин в «Женитьбе», когда он сбежал со свадьбы. Я тогда смотрела и думала: «Ой, как радостно!».

И вот, возвращаясь к «Сонечке», прошло целых пять лет. За некоторое время до этого Михаил Захарович собирался ставить «Бурю» Шекспира. Мне кто-то из помрежей сообщил, что меня вызывают на репетицию. Я так волновалась, что в результате опоздала на двадцать минут на эту репетицию в кабинет Михаила Захаровича, где сидели все! И я думаю: «Ну, все!» А Виктор Васильевич умел делать очень строгое лицо. Я открываю дверь, он сидит при входе вторым, напротив – Михаил Захарович. Михаил Захарович хмурится, что-то начинает мне говорить, и тут Виктор Васильевич… Что-то он такое приятное и доброе сказал, так меня защитил!

«Бурю» Михаил Захарович ставить не стал, а через год начал репетировать «Сонечку и Казанову». Виктор Васильевич после того случая снова вернул это свое «дистанционное» лицо, а я не знала, как с этим быть, поэтому просто, как и прежде, старалась лишний раз ему не попадаться на глаза. И вот, нас с Ирой Качуро вызывают на репетицию. А тогда такие бурные события в нашей жизни происходили, переживания всякие, я почти не спала. И тут еще такая роль – огромное событие в жизни. И еще играть с Гвоздицким! Я тогда очень строго к себе относилась, так и родители воспитали, и Михаил Захарович так же воспитывал. Я была очень скромная, мне это даже мешало. И вот, мы заходим в зал, и первое, что я делаю – зеваю во весь рот. Это ужас! Я попыталась скрыть это как-то, отвернуться. Получилось, что я открыла рот, что бы поздороваться со всеми, а вместо этого отвернулась. Кошмар! Прохожу, сажусь, Виктор Васильевич через стул от меня сидит. И тут же у меня начинает дико урчать в животе! И я немедленно опять зеваю! «Господи, – думаю, – что же такое!». Я сжалась в комок, приняла естественную позу эмбриона на кресле. На Виктора Васильевича даже посмотреть боялась, помню, он очень свободно красиво седел: рука на спинке кресла, нога на ногу. А Михаил Захарович сказал: «Что с тобой такое, что ты зеваешь? Спать дома будешь!». Потом я уже поняла, что это нервная реакция у меня была, от волнения. А тогда ничего не понимала: о чем говорили, о чем была речь, как произносить. Потом я как-то со своим музыкальным слухом сняла что-то с голоса Михаила Захаровича, и первые репетиций пять длилось это мучение, этот зажим, который должен был пройти. И потом… Вот это я все-таки расскажу, потому что это касается профессионализма. Потому что у меня сейчас тоже есть детки – студенты. А Виктору Васильевичу надо было, наверное, тоже преподавать дать. Это так меняет понимание профессии. Так вот, мы репетируем монолог: «Когда-нибудь, в старинных мемуарах, ты будешь их писать совсем седой, смешной, забытый, в старомодном, странном СИРЕНЕВОМ камзоле, ГДЕ-НИБУДЬ в Богом забытом замке…». «Сиреневом» – выделить, «где-нибудь» – с отдалением, – так хотел Михаил Захарович. Я прямо помню эти все задачи. Я выхожу, и Виктор Васильевич, он же все чувствовал, видя мое желание это сыграть, захотел мне помочь. Вероятно, он своим языком стал читать мне то же самое. А это была буквально вторая репетиция после читки, мы уже стояли на ногах. Он мне сказал, как надо это делать, а я услышала совершенно другое. Я не спала всю ночь, пришла на следующую репетицию, еще час был до моего выхода. А внутри – все сжато от напряжения. Дошло до нашей сцены, я начала монолог, и только когда подошла к его спине, у меня вспышка в голове: «Как Михаил Захарович мне сказал!». Я начала читать, и прямо увидела: Виктор Васильевич немного повернулся ко мне и сразу отвернулся. Я подумала: «Ой!».

Теперь я его понимаю. Я его понимаю. Он же имел право, мне кажется, Михаила Захаровича корректировать своей игрой, он думал, может быть, что и я имею право… А я не имела права. Я была маленькая девочка.

И вот, благодаря встрече с ним, через страдания и переживания в работе, я укрепилась. Сегодня день рождения Виктора Васильевича, и я очень бы хотела, чтобы этот день прошел светло, радостно. И чтобы там, на небесах, ему было хорошо.


Сергей Щепачев
«Сережа, бейте меня! Бейте сильнее! Я все равно уползу»

Про его талант и гениальность много грамотных людей расскажут, а я лучше просто…

Очень хорошие, только светлые воспоминания. Мне посчастливилось работать с ним в трех спектаклях: «Скверный анекдот», «Женитьба» и «Полет Ди Грассо». Помню до сих пор его работу – работу мастера, а учиться у такого талантливого человека – это дорого стоит. 

Так получилось, что у нас в театре с Володей Гусевым сразу дружба завязалась. А Виктор Васильевич был с Володей в очень хороших отношениях. И это как-то передалось на меня. У нас с Виктором Васильевичем никогда никакого конфликта не было, не было неприязни.

Хорошо помню, в «Скверном анекдоте» был момент, когда жених бьет своего генерала пьяного после того как предоставил тому свое брачное ложе. И Виктор Васильевич говорил: «Сережа, бейте меня! Бейте сильнее! Я все равно уползу». А я за ним по всей сцене носился… Он себя не жалел, но и к другим относился так же.

Когда мы «Женитьбу» от самого начала репетировали, и по крупицам складывался спектакль, он никогда не мог подойти к тебе и сказать: «Сделай так-то». Он никогда не вмешивался в работу партнеров по сцене. Ты слышишь, партнер слышит, что говорит режиссер, к чему надо идти, что должно получиться, и он никогда не корректировал, не подсказывал, не навязывал своего мнения. 

С этим спектаклем вообще интересно получилось, ведь когда я выпускался из ГИТИСа, у нас «Женитьба» была дипломным спектаклем. Я там Кочкарева играл, а здесь получил роль Степана. У Виктора Васильевича, конечно, была огромная роль. Каждый актер по-своему подходит к роли: кто-то сразу хватает, кто-то медленно прорастает. Помню, как мне Михаил Захарович даже замечание сделал: «Сережа, вы такой большой, вы всю сцену заняли. Я понимаю, Виктор Васильевич потом наберет, но сейчас – это же невозможно!». А Виктор Васильевич на сцене просто жил и горел. Смотришь на него: вроде бы он, а вроде и нет. И это при всей его выразительности и индивидуальности.

А после премьеры «Женитьбы» – он же был по-настоящему театральный человек – он подходил к каждому участнику спектакля и дарил какие-то сувениры. У меня до сих пор лежит его визитка, на которой написано: «Эй, Степан! Ай да Степан»…

Еще был случай. Это было на гастролях в Калининграде, перед самым отъездом. Устроили небольшой фуршет, все уже начали, а Виктор Васильевич все не идет. И тут вдруг появляется в шикарном белом костюме, иностранец – не иностранец – денди такой. Появилось шампанское, он начал куражиться, шутить и… он же слегка прихрамывал, но как это пряталось за его шиком и куражом, и тогда, и на сцене…

Так что для меня это счастье и большой подарок судьбы. Как говорится, можно, конечно, сто раз услышать, но увидеть его, побыть рядом, играть вместе в спектаклях и учиться у него – дорогого стоит. Так что я считаю себя счастливым человеком.


Александра Ислентьева
«Может быть, просто совпало. То осталось там, и его не стало»

Что же я могу рассказать… Конечно, для меня это, в первую очередь, какая-то личная утрата. Хотя не хочется в день рождения говорить об этом. Я его узнала в году семьдесят третьем, мы начинали приблизительно параллельно, я – в Александринке, он – в Комедии. И как-то… всякие секции молодежные были, мы там познакомились… Относительно наших личных взаимоотношений, я вспоминаю, когда умер Лев Гумилев была передача, где Панченко – академик такой был, он тоже уже умер – спросили: «А что для Вас, уход Гумилева?». Он сказал: «Поговорить не с кем». Это, конечно, не только в смысле жизни. Удивительно, как не хватает мне его в плане… Когда что-то случается, у меня удивительная потребность рассказать об этом ему… Кстати, иногда у нас чуть ли не до драк доходило в спорах, у меня одна была точка зрения, у него другая. Но на какие-то моменты глобальные у нас одна была точка зрения, общая, и это очень помогало в жизни. Когда есть какой-то такой единомышленник… Конечно, в этом плане Николай Михайлович (Н. М. Шейко – Е. В. ) нас формировал. Витя брал очень много от людей, не только от Николая Михайловича, от всех, от Михаила Захаровича…

И, кстати, я хотела вот что рассказать! Я хотела рассказать о моменте ухода его из театра «Эрмитаж». Он очень переживал. Он уходил, он бы ушел, и если не во МХАТ, то куда-нибудь еще, это как-то носилось в воздухе. Он все время куда-то налево уходил, думал как-то об этом. Но все-таки с театром «Эрмитаж» у него была связь, пуповина такая. В Москве это вообще первый театр у него был, когда он переехал, и, помню, у него была такая фраза… Когда он уже ушел, то все равно продолжал играть спектакли и делал для этого все – не всегда было легко, но он старался выполнять свои обязательства перед театром. Так вот, он говорил: «Когда я прихожу в „Эрмитаж“, то у меня такое ощущение, что я прихожу к себе, надеваю свои старые разношенные удобные тапочки и чувствую себя хорошо и спокойно». Конечно, во МХАТе ему было тогда…. Понятно, новый человек, смотрели на него с пристрастием. И всегда у него было какое-то такое к «Эрмитажу» теплое отношение. Я уверенна, что даже если бы какое-то еще время прошло, хоть тогда с «Плутодрамой» и не получилось, я уверена, что все равно какие-то возникли бы у него опять взаимоотношения с театром, если бы не было этого рокового события. Уверена. Потому что он любил… Уважал, любил, ценил. Все это знают, может, кто-то и лучше меня. Главное, что это оставалось – как родное, свое что-то.

А его уход… Я не хочу сказать, что уровень театра ниже стал, это будет неправильно. Были актеры, может и выше уровня Вити, которые уходили, и все оставалось по-прежнему. Но с ним какое-то звено все-таки ушло безвозвратно. Какие-то вещи, которые сейчас возникают – при нем их не было. Я вспомнила сейчас, рассказывали, что когда в театр Маяковского входила Бабанова – она была уже мало занята, мало играла, – но когда она появлялась, то все подтягивались, начиная со швейцара, заканчивая народными артистами. Потому что само ее появление не допускало распущенности. А теперь и время другое пришло, и люди другие пришли. Поскольку театр для него был выше всего остального, самое главное в жизни был театр, и все было ему посвящено, – то какие-то вещи он умел пресечь. Даже просто своим появлением и видом. И приносил этим очень многое для атмосферы. Как он всегда первый вставал, когда входил Михаил Захарович! Он вставал как ученик, как отличник, он даже так подчеркнуто это всегда делал: вскакивал – входит главный режиссер, и он приветствует его таким образом. Это дисциплинировало всех, это даже не просто уважение, это для всего. Это то, что сейчас катастрофически уходит, и люди не знают и не понимают. А форма в театре вещь немалая, может быть, одна из самых главных.

Уже сколько лет прошло? Много уже прошло… Шестьдесят один год ему бы исполнился.
Волею судьбы так оказалось, что Витина квартира стала принадлежать нам. Радости мы не испытываем с Николаем Михайловичем от этого. От горя она досталась. Но она для меня и не Витина квартира, я его в этой квартире не вижу. Он ее сделал, чтобы там жить. Как Наташа Казьмина про него написала: «Укоренялся, не умел не укореняться». Для Вити квартира, всякие бытовые занятия – это была разрядка от театра. И он все сделал, чтобы в этой квартире жить, но я его в ней не ощущаю. Он практически там не жил. Шел ремонт, он уезжал в Питер. Он не успел, она еще была холодная, эта квартира. А мы хотели, конечно, сохранить дух его, но мы все равно другие. Жизнь берет свое, к сожалению, несмотря на все титанические усилия. Мы стараемся очень оставить какие-то мелочи его, фотографии оставить, какой-то дух…

У меня, кстати, такое мистическое ощущение, что если бы не было этого переезда… Что не нужен был этот переезд, это какая-то агония была. Ему чего-то хотелось, чего-то, наверное, не хватало ему в этой жизни… Совсем ведь не было такой необходимости. И та старая квартира на метро Баррикадная, там и место такое… Там же, на этом месте когда-то была церковь, зелень была, несмотря на то, что рядом Садовое кольцо. Это такой закуточек уютный, а напротив – театральный немножко дом, тетка с гитарой, которая в окно ему смотрела с высотки – одна из скульптур, которые там стоят. Что-то в этом было театральное. Наверное, можно было там остаться, но так уж случилось…

Так стремительно сейчас меняется ситуация театральная, что, прости меня Господи, может быть, он ушел вовремя. Вся эта камарилья, которая сейчас происходит… Я не уверена, что он нашел бы для себя в этом место. Хотя тут можно только гадать, но, конечно, он бы очень страдал от того, что делается с театром. Есть у меня такое ощущение, что с его уходом какая-то дверь закрылась, какой-то эпохи театральной. Многие так думают. Может быть, просто совпало. То осталось там, и его не стало.

Последний год, конечно, очень в его жизни был тяжелый. Кроме того, были проблемы со здоровьем… Он мучился, страдал, искал выхода, не понимал, как найти то место, где бы ему был дан ответ…

А относительно того, какой он был артист, я какие-то вещи вспоминаю… Я вспоминаю «Женитьбу», я вспоминаю «Скверный анекдот»… Я вспоминаю «Соломенную шляпку»: когда я в первый раз ее посмотрела, то была просто в каком-то восхитительном оцепенении – казалось бы, оперетта, но они с Михаилом Захаровичем вылезли куда-то за рамки норм театральных. Это был такой пир, там все было: и маски дельартовские, и водевильные штампы на самом высоком уровне, и необыкновенная отдача актерская. Очень теплый был спектакль. В Фадинаре совмещались и детскость, и коварство, – то, что, кстати, было присуще Вите и в жизни. А по тем временам еще такая тусклятина у нас была кругом. И театр этот дарил те вещи, которые и для ума, и для сердца. Был очень удачный союз Михаила Захаровича и Виктора Васильевича. И труппа какая! Я знаю, Витя всегда рассказывал вкусно про всех артистов, все тогда бурлило, разные очень спектакли выходили. Он был очень к театру привязан. Он мог ругать последними словами Михаила Захаровича, обижаться на кого-то, так же как и Витя сам мог Левитина довести совершенно. Михаил Захарович рассказывал, как его дома дети спрашивали: «Папа, папа, расскажи, что он еще сделал, как он тебя сегодня мучил, сколько крови выпил?». Но это все не имело значения. Привязанность сильная была.

Что еще сказать? Грустно все это. Плохо мне без Витюши, поговорить не с кем, обсудить что-то, понимала я очень его… Последнее, что он говорил – это нам сестра рассказала в больнице – хотя это бред уже был, но говорил он про сцену, про театр, до последнего этим жил. Но все-таки сейчас день рождения, он родился тридцатого – Вера, Надежда, Любовь. Он принес нам огромную ценность. Что теперь остается? Стараются все, и тот вечер, который был у нас в «Эрмитаже», с любовью сделанный, – я думаю, это лучший был вечер. Было многое, много людей откликнулось, но «эрмитажевский» для меня самый ценный был. И там Петр Наумович Фоменко был тоже, ведь это целая страница в их жизни, тоже непростая. Я видела спектакль «Лес», который Петр Наумович поставил в Париже и… как сказать… это и рядом не лежало с тем, что делал Витя в «Лесе» в театре «Комедии», рисунок тот же был, но… Режиссеры не любят это признавать, это естественно, но он был соавтором, при том что он был послушным артистом, старался им быть. Но был соавтором.

Я у него очень многому училась. У него речь колоритная очень была. Он этим баловался иногда, свои эти словечки «кропоткинские» он очень любил, во мне это тоже осталось. Хотя я, – казалось бы, из холодного Ленинграда, – а и мне иногда приятно повторять какие-то его выражения, как-то коверкать немножко речь. Он остался во мне, наверное, останется до последних дней моей жизни. Он не был братом, я не могу сказать, что Витя был моим другом. Очень сложно сформулировать, что он значил в моей жизни. Нет дня, чтобы я по какому-нибудь поводу Витю бы не вспомнила. Было бы очень хорошо, если бы он был сейчас с нами. Это было бы очень хорошо и для театра в целом, потому что его уход… Как сказать, «нету их, и все разрешено».

Все-таки Витя был гениальный артист. Не талантливый, не великий… В нем был гений… «Ди Грассо», я вспоминаю его чтение, это для меня был один из самых высоких моментов театрального искусства.

Что говорить? Нету нашего Витюши… Многое мы потеряли…


Вернуться к началу: Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.1



Другие ссылки

Лучшие театральные спектакли Москвы для детей, Светлана Бердичевская, фрагмент статьи из блога COZY MOSCOW, 1.04.2014
РазноЛИКующий Зощенко В «Школе Клоунов», Ирина Озёрная, Post.Scriptum.ru, 15.10.2013
Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.2, Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Что такое детство?, Галина Шматова, АФИША@MAIL. RU, 16.09.2013
Доказательство от противного не привело к обратному, Ольга Романцова, «Газета», № 235, 14.12.2009
The Secrets of a Director Unfold in 'Counselor', John Freedman, The Moscow Times, 3.12.2009
Unexpected 'Kapnist Round Trip' Is Pure Levitin, Джон Фридман, The Moscow Times, 7.05.2009
«Мои необычные странные личности», Михаил Левитин, Интернет-портал Культура, 25.05.2005